postheadericon Детство

  • Sharebar

Володя и Юра

Посовещается моим взрослым сыновьям

Сергею и Дмитрию Владимировичам

и, пока еще, маленькой внучке Аннушке!

 

КНИГА О ДЕТСТВЕ  

 …что помнишь, тем и жил…

    Всем привет из самого, самого, такого далекого и такого близкого, моего детства! А что мы помним из своего детства? Не так уж много… Слышали высказывание: «Сколько помнишь интересного в своей жизни, столько и прожил с пользой и по настоящему». Эта способность, помнить свои самые ранние годы и впечатления, очень разная у людей. Кто-то помнит себя даже в год, но чаще это начинается с двух-трех, а может это только мне так кажется, потому, что я помню что-то с трех, а что-то и позже. Даже вспомнить и выделить в памяти первые эпизоды от последующих, не так-то просто. Начну понемногу, глядишь и вспомню. А вспомню, значит, еще раз проживу, а проживу, значит стану и моложе, и мудрее. Приятного чтения!

С ГОДА ДО ТРЕХ.

Ожёг. Хорошо помню случай, когда я обжегся спиной о духовку. Печка была круглая и до самого потолка обита жестью и окрашена в черный цвет. Сказать обита неправильно, швы были в замок, а это значит, что клали печь сразу в железное кольцо.  Такие печки раньше делали в разных домах. Однако,  вернёмся к ожогу. Это было забавно, но только не для меня, по рассказам родителей, ожегшись, я громко, громко закричал, соединяя все слова вместе: «Пападуймамадуй!» и припоминаю тот злополучный выступающий крючок для закрывания дверцы духовки, к которому я и прислонился тогда спиной. Не так уж и много помнится. Зато эта моя смешная фраза надолго стала коронной в нашей семье, как только кто из детей ушибется, сразу слышалась от отца моя дразнилка: «Пападуймамадуй», но и дули, конечно, на наши ушибы. Сквозь смех и слезы. А еще отец все время добавлял: «До свадьбы заживет». Я тогда не понимал этой фразы, мне не хотелось, чтоб так долго заживало, ведь до свадьбы так далеко.

Мёд. Папа был щедр на покупки того, что долго хранилось. Если сахар, — то мешок, если мёд то ведро, если арбузы то полные две — три сетки… Однажды он купил целое ведро мёда. Поели все по немного, полакомились. Ведро поставили под стол. Как сейчас помню, белое эмалированное ведро с черной окантовкой и крышкой. Дужка с деревянной, точеной ручкой. Лазил я под стол довольно часто и не забывал при этом большую ложку с собой прихватить. Вот это жизнь, вот это счастье, мёд из ведра столовой ложкой таскать. Этот случай как и первый стал семейной шуткой на весь период детских лет.

Привязанный за нитку. Да было со мной и такое. А сколько мне тогда лет было, может три года. Бабушке надоедало «пасти» меня целый день, наверно она уставала, надо ей было и по хозяйству суетиться и за мной, непоседой, присматривать. Додумалась она однажды меня на нитку привязывать. За ногу и к кровати. Дело не хитрое, хотя как сказать, с точки зрения бабушки очень даже хитрое, а я имел ввиду, не опасное, не жестокое и даже не обидное. Нитка то была обыкновенная тонкая, белая, от швейной машины. Ее порвать взрослому труда не составляет, да и ребенку то же. Но срабатывало в сознании, что тебя привязали, а не то, что нитку можно легко порвать. Бабуся не часто пользовалась этим, но прием ей удавался довольно долгое время, точно не скажу сколько.  Сидел я привязанный, как маленькая собачонка, то на кровати, то около неё, на половике, играя игрушками, что были в ту пору, и не рыпался ни куда до тех пор, пока один раз, как-то случайно не сделал резкое движение ногой… Конечно, нитка оборвалась. И удивление, и испуг и что-то еще, что трудно описать, наверно, возникшая свобода, которая не заставила себя долго ждать. Бабушка теперь уже отругала, за порванную нитку. Но с тех пор больше меня не привязывала…

Просто помню…  Просто помню железные шарики на концах стержней, и алюминиевые оголовки на спинке кровати и блестящие прохладные дуги. Некоторые шарики легко скручивались, тогда я ими играл или перед сном или утром, как только проснусь. Скручу, накручу… вот и узнал, что есть резьба. Помню ковер на стене с семейкой оленей на лесной поляне. Это даже не ковер, а плюшевая ткань с рисунком, выполненная под ковер.  Бахрома из желтых, витых шнурочков, окаймляла его с боков и снизу. Помню ещё кочергу для печки и ее зашлифованный истонченный огнем, загнутый конец, особенно после того, как отец пошерудит ей в печке и тогда он становится почти белый, потом огненно красный, постепенно остывая и темнея. Позже я часто проделывал это сам, но только ради того, чтоб раскалить кочергу и прижечь полено, наблюдая за дымом и прожигаемой дыркой. Кочергу засовывал снизу из поддувала, просовывая кончик между колосниками в самое пекло. Помню ещё женский мамин велосипед с ажурно выгнутой рамой и, особенно, его заднее колесо, оформленное прочной цветной шелковой нитью в виде веера от щитка с маленькими дырочками и до рамы у оси с обеих сторон колеса, чтоб защитить попадание подола платья под спицы и в цепь. Только об этом назначении я узнал позже. Маловато набралось воспоминаний самого раннего детства, и то, некоторые из них вполне могут относиться к более позднему периоду.

С ЧЕТЫРЕХ ДО ПЯТИ.

Фуфайка деда. Следующим ярким кадром из детства была фуфайка деда Василия – старый, выцветший зеленый военный бушлат. Не столько сам бушлат, сколько проволочные крючочки на уровне пояса с боков и на спине и желтые пуговицы с чеканным рисунком пятиконечных звездочек. Дед носил нам молоко, у них в семье была корова. Он мне казался одновременно и строгим и добрым. Я подходил к нему и первым делом трогал крючок, выступающий из под шва бушлата и спрашивал: «Дедушка, а зачем тебе эти крючки?», а он отвечал строго, но с улыбкой в бороде: «Что бы подвешивать на них за шиворот непослушных детей». Одного этого хватало, быть послушным на весь день, по крайней мере, пока дед гостил. Когда он заходил в дом, то первым делом вытаскивал из сумки трёхлитровую банку с молоком, а мы с братом тут же просили дать нам крышку облизать. Крышка не какая-то там железная или полиэтиленовая, какие сейчас в ходу. Таких тогда еще не было. Крышку «наворачивали» из нескольких слоев пергаментной бумаги очень плотно, а та её часть, что входила внутрь банки представляла собой гладкую выпуклую поверхность. Наверно это было не так просто сделать, но такая крышка то же была многоразовой. Так вот пока дед нёс молоко, оно по пути немного взбивалось, и на крышке оседали пенные сливки. Облизать этот мягкий душистый и сладковатый слой было одно удовольствие. Конечно, нам позволяли это делать, и мне доставалось чаще, как младшему. Дед «выкручивал» пробку и добродушно протягивал её мне. Густые сливки капали на пол, а дед торопил: «Облизывай скорее, а то молоко убежит». Василий Андреевич не был разговорчивым, только подшучивал, и всегда со строгим смыслом. Отец после часто рассказывал, как дедушка всегда приносил то половинку кирпича, то кусок доски и говорил, что для постройки будущего дома всё пригодятся.

Летние лужи на улице после проливного дождя оставили в памяти самые яркие воспоминания. Только в детстве так бывает, что ты ощущаешь все состояния природы, когда сначала жарит солнце, а воздух становится другим, каким-то тяжелым, потом ниоткуда собираются темные тучи и наступает полное затишье вокруг. Через некоторое время, вдруг, поднимается ветер, и слышатся раскаты грома, сначала далеко, потом ближе и ближе, а молнии уже сверкают со всех сторон… И, сначала редкие капли, потом чаще и крупнее падают с неба, и вот уже самый настоящий ливень обрушивается на землю. Говорили: «Дождь льет как из ведра». Все застигнутые врасплох разбегались в рассыпную, кто куда успевал спрятаться. Часто дождь заканчивался так же быстро, как и начинался, но лужи собирал большие. Уличные дороги в селе, как сухие русла, сразу превращались в маленькие реки, а плавные ямы, до дождя вроде и незаметные, быстро наполнялись, пока вода не перетекала дальше. Тучи сменялись солнцем, даря радугу где-то вдалеке,  там, куда ушёл сам дождь. А бывало, что солнце выходило из-за тучи, когда дождь еще не закончился, и его называли слепой дождь. Земля парила теплой влагой, а воздух пропитанный озоном, наполнял легкие легкой легкостью. Состояние очищенной, умытой Природы, проникало внутрь души и тянуло быть среди неё.

Мне тогда мать дала новую белоснежную майку и такие же новые из чёрного сатина трусы. И только предупредила меня быть аккуратнее. Куда там. Конечно, я старался быть аккуратнее, заходя в лужи, измеряя ногами их глубину. Самая глубокая была на перекрестке около пруда. Исследователем луж был не только я.  По колено уже вошли, а до середины лужи еще не дошли… Закатываю низ трусов повыше, как на плавках и иду дальше, Трусы постепенно намокают, ног уже не хватает… Что же делать, ослушаться маму или так и не закончить обследование глубины… Конечно закончить и, вот я уже по пояс. Очень старался, чтобы хоть майка не намочилась, но и она всё-таки намочилась, как раз до пупка та лужа мне оказалась, а лет то мне всего было 4 или 5. Верх у майки белым остался, а ниже пупка она темно серой стала. Кто-то из взрослых нам пригрозил и домой идти отправил. Мама увидела и ахнула. Ну, поругали, с кем не бывает, так это и не помнится совсем, а вот обследование глубины разве забудешь. Да и вода в луже вовсе не казалась такой уж грязной, как это оказалось на белой майке.

Чердак. Дом, в котором жили родители, как говорили взрослые, казённый дом, был на две семьи. Где находился вход у той половины дома, я так и узнал, а наш был со двора, через какие-то странные и старые сени. Они были сколочены из досок, но видимо так давно это было, что цвет досок был пепельно-серый и все прожилки древесины выступали рельефно, как волны из песка у кромки воды, только мелкие такие, а промежутки между волокнами дерева спокойно продавливались ногтем. Иногда, от нечего делать, я углублял прожилки ногтем, очерчивая замысловатый рисунок древесины. Когда было яркое солнце, выжигали на досках рисунок через увеличительное стекло.  В одном месте сеней стена была обшита досками так, что их концы, торчащие в дверной проем, и даже не были обрезаны по одной линии, а выступали каждый на свою длину, создавая прекрасную возможность взбираться по ним вверх как по лестнице до самого чердака. Чердак между сенями и домом не разделялся. Лазили туда с мальчишками и девчонками сверстниками и постарше по любому поводу. Или спрятаться там, или обследовать все темные углы и закоулки. Под ногами шуршала пыльная солома вперемешку с листьями и сухим навозом, паутина поблескивала на косых лучах солнца, пробивающегося сквозь щели фронтона и в единственное окошко на передней части крыши. Место около трубы было местами черное от пропитавшейся копоти, а местами обмазано глиной. Родители хранили на чердаке лыжи и новогодние игрушки в картонных коробках в старой желтой вате. Под игрушки были приспособлены плоские коробки от грампластинок, это удобно для хранения таких хрупких вещей как новогодние игрушки. Мы открывали пыльные крышки и поочередно доставали, играли и клали на прежнее место блестящие шары, медведи, домики и шишки из тонкого, хрупкого стекла, самодельные гирлянды из бумаги и плоские, штампованные из толстого картона, блестящие петушки с большими хвостами и маленькие ёлочки на цветных нитках привязанных петелькой. Самая главная игрушка была верхним наконечником, шпилем, который надевался на центральный ствол. Вспоминались прошлые новогодние приготовления, подарки и ожидания, когда снова наступит новый Новый год.

Сахар. Сладостей, как сейчас, было не густо, не часто, даже очень редко. Сахар особенно комковой заменял конфеты. А сахар песок шел на особые бутерброды. Просишь старших отрезать ровную краюху буханки, не важно, черного или белого хлеба. Опускаешь ее быстрым движением и плашмя на воду в ведро так, чтоб намокла только одна сторона. Стряхиваешь лишнюю воду, а то сахару много налипнет. Сахар покупали всегда по целому мешку в 50 кг. Открываешь мешок, разравниваешь ладошкой верх сахара и прижимаешь хлеб мокрым слоем к сахару. Ко всей поверхности сразу прилипает добрый слой сахара. Аккуратно поднимаешь и переворачиваешь сахаром вверх. Бутерброд готов. Бежишь с ним довольный на улицу, откусывая на ходу. Странное чувство… Одновременно хотелось, чтоб ребятня видела, как ты довольный уминаешь бутерброд, и было жалко, что у тебя обязательно попросят откусить или оставить кусочек. А когда дашь откусить, еще и думаешь, вот он какой, старается побольше оттяпать, и получается, что съесть половину хлеба до того как придешь к всегда голодной ватаге, надо было успеть, но и поделиться то же надо, чтоб жадиной не прослыть. На этот счёт были особые поговорки: — Сорок один, ем один или: Сорок восемь, половину просим. Кто первый крикнул, тот и прав. Такой бутер был особенно вкусным, если вместо воды смачивался подсолнечным маслом, не так обильно, конечно. Ну а если тебе намазывали сливочное масло, это верх блаженства. Торты мы в те времена мы не знали, а если и знали то только гораздо позже и по особым случаям. Один раз отец купил сразу полмешка комкового сахара. Его аккуратно пересыпали в чемодан, устелив дно газетами, и засунули под кровать. Естественно для нас с братом это было самое заветное место в доме. Но бабушка строго следила, чтоб мы его не таскали. Запретный плод сладок, а сахар сладок вдвойне. Как то бабушка отдыхала от готовки и сидела на стуле прямо около двери в сени. Мальчишки уже знали, что у нас чемодан сахара, разве такой новостью не поделишься. Стали просить: вынеси, да вынеси пару кусочков… Как же вынести, если бабуля вход сторожит, мимо не пронесешь, карманов не было на трусах да на майке. Или сам додумался или подсказал кто, во рту можно спрятать кусочек пока мимо бабуси проходишь, после вынимаешь поскорей, чтоб не намочился слюной. Так и сделал. Иду мимо, а бабуля меня спрашивает, что так часто бегаю в дом, как отвечать, промычал что-то и бегом дальше.  На что не решишься ради ребят, в чьих глазах ты уже герой. Туда, сюда, туда, сюда, старался не мельтешить и с деловым видом, будто забыл, что в доме или игрушку или воды попить. Сколько было таких ходок, да и для себя лазили, уж не сосчитать. Дело закончилось тем, что однажды отец полез в чемодан, чтоб наполнить сахарницу… Удивленный и строгий он спрашивает: «Куда делась половина чемодана сахара?» Расследование закончилось быстро. Умел он раскрывать такие детские «преступления». Рассказал я, как во рту сахар проносил и мальчишек угощал. Пожурил, конечно, но помнится до сих пор, как сахар таскал, а не то, как отец наказал.

Собака и щавель. Однажды отец приобрел щенка. Это была немецкая овчарка. Мы его назвали Дозор. Он быстро вырос в огромного пса. Отец сразу посадил его на цепь и натянул толстую проволоку от дома до туалета. Чужой пройти никто не мог, и слушался он только мужскую половину семейства. Я до сих пор думаю и удивляюсь, как он такой большой и грозный слушался меня, такого маленького и беззащитного, который по росту был не на много выше его. Я тогда любил на него верхом садиться. Мои ноги как раз до земли доставали, чуть-чуть приподнимешь их и поехали… Главное, что он спокойно терпел все мои выходки с ним, умница, по-другому не скажешь. Начнешь его трепать  за уши и дразнить по всякому, он рычит, скалится, чуть не кусает, и тут сразу же ставишь ладонь перед его зубами… На кусай, а он схватит так легонько, даже не почувствуешь его острые зубы и сделает вид что кусает тебя, а сам только притрагивается к ладони. И страшно и забавно, а если вместо ладошки дощечку сунешь, так и щепки летят, и хруст стоит. Вот что значит собака — друг человека.  До соседского глухого забора было немного свободной земли, и Бабуся высаживала там щавель, а щавель у неё был отменный, наверно семена со станицы Крымской привезла, там она жила у сестер до того как к нам приехать. Сами мы всю весну и начало лета ели щавель. Бабуся варила отменный щавелевый суп. Я таскал его и на улицу. Опять же много не принесешь, а ребята просили. Я говорю им, пойдемте, сами нарвете. — Да-а-а, а собака как же? — А собаку я подержу за цепь, пока вы щавель будете рвать. Так и сделали, запустил я ребят, а собаку схватил за цепь и держу изо всех сил. Она лает и рвется к ним, а двое мальчишек и одна девчонка рвут скорей, скорей … Больше грядку потоптали, чем щавеля нарвали. Дома в это время ни кого не было, а как бабушка пришла домой, сразу ахнула, кто же так щавель потоптал. На этот раз я промолчал как партизан, а щавель новый подрос и грядка опять зазеленела. Дозора мы тренировали по книге. Научили простым командам: сидеть, стоять, лежать, рядом, фас, апорт, дай лапу и он послушно давал.

Первые книжки. Вместе со щенком папа купил или у кого-то взял книгу: Служебное собаководство. В ней было много интересных картинок и все связаны с собаками, породами и тренировкой. Тогда каждая картинка завораживала и зажигала воображение, особенно с тренировками, где собака шла по бревну или несла тренеру палку, или набрасывалась на дядю в толстой ватной одежде. Выполнение простых команд: сидеть, стоять, лежать и фас! Я часто занимался с Дозором, давал паку понюхать и кидал с командой: «Апорт» и он летел с радостным лаем за ней и нес назад, а вот в руки не всегда давал. Было несколько старых книжек. Занимательная физика о разных явлениях природы и техники. Басни Крылова и сказки Пушкина издания 1948 года, они были ровесниками моему брату Славе. Басни сопровождались черно-белыми в графике картинками. Особенно нравилась картинка льва воюющего с комаром. Он на задних лапах и с растопыренными когтями пытается прибить комара, а тот шустро вьётся около морды тигра не опасаясь такого гиганта. Одним из моих ранних удачных рисунков, был именно этот. Самое интересное, что ни кто не подсказал мне, как рисовать, и я, начав с задних лап и хвоста, дошёл до передних и самого главного героя, — комара. Сказки Пушкина мне читала то бабушка, то мама, потом и сам. Сам читать я не любил, может родители переусердствовали, может в школе заставляли читать. Позже мне посоветовали сходить в библиотеку. Пошел неохотно и со страхом. Долго бродил между книжными полками и не выбрал ни одной. Тетенька-библиотекарь спросила, почему я ничего не выбрал, а я не знал, что ей ответить. Тогда она стала показывать мне книгу за книгой, спрашивая: — Эту читал? Нет.. А эту? Нет.. Хочешь почитать? – Да… тихо отвечал. Так она мне навязала три или четыре книги и записала в карточку. Через две недели надо было прочитать и принести. Может, успевал прочесть полкниги из всех и нёс обратно. Тётенька опять допытывалась, прочитал ли я, я говорил, что прочитал, а о чём они, расскажи, я молчу, потупив голову. Тогда она оставляла мне из этой стопки одну из книжек с предложением дочитать её и навязывала ещё парочку книг. Долго так продолжаться не могло. Мой интерес к библиотеке и чтению был загублен на корню и снова возник гораздо позже, тогда я прочитал Жуль Верна, Два капитана, Теодора Драйзера, Тиля Уленшпигеля, Человек, который смеётся, кое что из фантастики и то, что успел забыть.

Зима вспоминается высотой тогдашних сугробов и многодневным завыванием метелей. Однажды мело несколько дней и ночей подряд, так всё завалило снегом, что когда метель улеглась, то от наружной двери и до самого туалета, а он был в конце участка, отцом прокапывалась траншея выше головы, местами даже переходившая в тоннель. Сугроб вдоль дворовой стены дома в одном месте соединился со снегом на крыше дома в один общий склон. Этим сразу же воспользовались отчаянные мальчишки постарше, и на лыжах съезжали от самого конька и до конца огорода. Место между стеной и сугробом оставалось полым, и возможность съезжать с крыши закончилась очень быстро. Снег от края крыши провалился, и кто-то очередной смельчак клюкнулся в сугроб, прямо головой. Зато над туалетом оставалось еще достаточно места, чтоб съезжать дальше вниз. Я на тот возраст лыж, конечно, не имел. Маленьких лыж тогда не производили. Стоя у начала тоннеля, кричал тем, кто находился почти над ним, чтоб отъехали в сторону и не обвалили изящную работу отца. Какой там, обвалили-таки. Наверно с этих впечатлений, когда отец, расчищая дорожку, аккуратно вырубал прямоугольные кубики из снега в два раза шире лопаты и, подцепив его, отбрасывал подальше в сторону, у меня обнаружилась любовь к расчистке снега. Именно, мне нравилась «грамотная» расчистка, когда каждый вырубленный и вынутый снежный кубик образовывал часть прохода, удлиняя его на целый взрослый локоть и так до самой земли. Правда, снег часто имел разную плотность слегания, ближе к земле он становился таким рассыпчатым, что крупинками «стекал» с лопаты. Лопата была совковая, но по форме немного отличалась тем, что не края у неё не были загнутыми, как у современных, а вся она плавно по дуге изгибалась, металл был прочный, древко добротное и гладкое. Эту лопату берегли, и она прослужила долго. Летом ей нагружали уголь в ведра и носили в сарай. На ней даже съезжать с горки можно было, усевшись и выставив ручку вперед. Позже, будучи в новом доме на Заводской улице я одной снежной зимой прокопал тоннель на огород соседа метров на пять (забора между нашими участками тогда не было), пока не наткнулся на его яблоню. До самого марта этот тоннель жил своей тайной жизнью, я его укреплял, расширял и удлинял, пока сосед однажды не вышел обтаптывать яблони. Обтаптывал, обтаптывал, да и рухнул сразу по грудь. Потом пришел к отцу, пожаловался. Что интересно, этот его обвал происходил на моих глазах, я из окна дома наблюдал, как он яблоню за яблоней обтаптывал, пока не провалился. А было страшновато и за него и за себя.  Провалился и дальше уже обнаружил, куда след ведет. А след вел к нашей территории. Жалко было терять тайну этого места.

Один день детского сада. В нашем Мучкапе на то время был один единственный детский сад. Не все родители отдавали своих детей, чаще за ними бабушки присматривали. Да, именно, один день, всего один раз я сходил в детский сад, и то не на весь день. Утром в садик меня привела мама, сказала, веди себя хорошо, слушайся нянь и делай все, что они скажут, а вечером я тебя заберу домой. До обеда я так и вел себя, и все делал, что мне говорили. После обеда был тихий час, и надо было спать, а спать совсем не хотелось. Тогда няня попросила меня просто лежать тихо, с закрытыми глазами. Я лежал тихо, с закрытыми глазами, но не знал зачем. Потом открыл их, долго рассматривал то потолки, то стены. Сон-час кое-как закончился, и мы пошли на прогулку по территории детского сада. Нас поставили парами девочек с мальчиками, и еще сказали, чтоб мы держались за руки и не растягивались. Это было пределом моего детского терпения. Некоторое время я держал девочку за руку или она меня, потом полегоньку высвободился, приотстал от группы, и тихонько так, пошел своей дорогой. Улицы я, кажется, запомнил, и моя дорога привела меня прямо домой. Бабуся спросила, что я так рано пришел, не помню, что ей ответил, но почему-то она не придала значения тому, что я мог самостоятельно уйти из сада. Родителям позвонили, что я потерялся, отец как-то пытался меня отыскать в радиусе пешеходной доступности, потом догадался поехать домой, бабуся сказала, что я давно уже дома. Больше в садик я не ходил ни разу. Свобода оказалась дороже.

С ПЯТИ ДО ДЕСЯТИ

Хворостина. С весны 1960 года отец начал строить наш первый и единственный новый дом на Заводской улице. Он ездил туда на велосипеде каждый день с раннего утра и возвращался поздно вечером. Сейчас, проходя этот путь пешком, он мне не кажется таким длинным, каким казался в ту пору. Иногда отец брал меня с собой на велосипеде, усаживал на маленькое детское седло, которое он купил и приспособил к велосипеду специально, чтоб меня возить. У него и педальки для ног были, только они наглухо прикручивались к раме. Потом я стал ходить туда пешком длинными и непонятными улицами. Когда идешь один, маленький такой, всё тебе что-то кажется, таит какую-то опасность; то чужая собака выскочит и залает, то незнакомые мальчишки косятся, кидают обидные фразы или даже задираются. После я брал с собой хорошую хворостину и шёл, уже смелее, пощелкивая ей по штакетникам заборов и палисадников, слушал, как меняется этот стук. И собаки были уже не так страшны. Эта самая или другая, похожая хворостина мне запомнилась на всю жизнь, потому, что однажды мне навстречу шла девчонка то же одна, и мы остановились напротив друг друга. Сейчас, сказать, кто кого дальше не хотел пропускать уже трудно. Может она решила меня подразнить или я уже так осмелел, но дело кончилось тем, что я пустил в ход хворостину и огрел ее несколько раз по бокам. Она молча закрылась руками, потом убежала и даже не заплакала. Позже мы с ней оказались в одном классе. Её семья через три года уехала в другое место, а случай с хворостиной сидел в моей совести еще целых 35 лет, пока мы не встретились на юбилее выпуска своего класса. Самое интересное, что встречу я с ней начал с того, что, попросил прощения за тот непонятный случай моего детского садизма. А еще интереснее то, что она этого случая совсем не вспомнила и только пошутила, раз такое было, то так и быть, прощаю…

Новый дом. Наш новый дом на новой улице рос на моих глазах. Я припоминаю многие детали строительства дома и те, которые просто видел и, особенно, те в которых сам принимал участие. А было мне всего 6 лет. Конечно, не сам отец строил, а бригада крепких мужиков. Он помогал им во всем и следил за ходом возведения. Мужчин надо было хорошо кормить и водочки за обедом подносить. Эта традиция как обязательный ритуал. И во время еды — шутки прибаутки. «Как потопаешь, так и полопаешь». «Кто не работает, тот не ест». «Ешь — потей, работай – мерзни». «Кто как ест, тот так и работает». «Работа не волк… «После вкусного обеда по закону Архимеда… На все случаи жизни у них было что сказать. Мне же удавалось во всем поучаствовать и в работе и в еде, а мой старший брат Слава уже мужичком себя выставлял, и топором махал, и рубанком работал, и лопатой, когда глину месили. Мне было интересней всего месить глину. Этот процесс завораживал и затягивал. Иногда приводили лошадку для облегчения замеса, но это было реже, только когда надо было много намесить, а так ногами месили, а лопатами подгребали, воду и солому подливали и подсыпали. Мужики на лопатах, мальчишки и женщины внутри круга ходили, выше колен утопая в глине. Мне и вовсе бывало под самый пах, если влезешь в толщу. Туда и лез. Солома скребёт по коже и колется, сначала неприятно, потом совсем не замечаешь этого. То хлюпает вода, то густая глина не дает ногу выдернуть, чтобы новый шаг сделать. Набегаешься, намесишься так, что ноги потом все в морщинках становятся, и отмываешь их под шлангом с холодной водой, а они становятся такие белые и чистые как у поросенка от помывки. После промеса-вымеса, качество которого определяли те же опытные мужики, вся глина собиралась в куполообразную кучу. Всё это засыпалось слоем соломы, поливалось водой и укрывалось тряпьем и толью. Глина будет готова только через несколько дней, она еще доходила до определенной кондиции. Только после этого ей начинали обмазывать дом, о чем скажу немного позже.

Наблюдал, как работают топором и стамеской, выдалбливая пазы в боковине ствола, а в торцах создавались шипы, с помощью ножовки и топора. После того, как собрали весь каркас дома, вставляли «в забор» половинки метровых бревен с затесанными плашмя торцами, которые опускались в продольные пазы. Стены росли и высились, закрывая просветы между столбами. Когда со стенами было покончено, перешли на потолок и крышу, дружно поднимались стропилины и создавали ребра будущей крыши. Женщины и дети выполняли мелкие работы. Но этих работ было без конца и края. Мы только одних щепок набрали целый стог выше вытянутой руки, потом этой щепой два или три года печку растапливали… По бревнам прибивали дранку мелкими гвоздиками. Дранка это тонкие, гибкие реечки как школьная деревянная линейка, только погрубее и потолще.  Вот это как раз для мальчишек интересная работа. Сначала колотишь под углом в одном направлении дранку, потом поперек нее еще один слой и получалась крупная сетка, куда спокойно пролазил детский кулак или взрослая ладонь. Не страшно гвоздик согнуть, забиваешь рядом еще один. Сколько я этой дранкой стен оббил, трудно и подсчитать.

По дранке стены «набрасывались» той самой глиной, которую так усердно месили и квасили. Одни подносили глину, другие набрасывали, третьи выравнивали правилами. Так заманчиво было покидать глинку, это как игра в снежки, только шарами-лепешками из глины и на близком расстоянии. Надо было равномерно, попадая все время рядом и рядом, с силой ляпать, одну лепешку за другой, не создавая бугров и ям. Дранка должна покрыться глиной на 1-2 сантиметра, а первые лепешки войти во все заглубленные места и прилипнуть к стене. Признаюсь, пробовать набрасывать глину давали, только потом за тобой исправляли и вежливо просили заняться чем-то другим. «Володя, смотри, глина в ведре заканчивается, подноси понемногу из кучи и ляпай её прямо в ведро». Эта идея меня увлекла. И я начал таскать комья глины, сколько руки захватывали, а они загребущие, так что ком получался по размеру с футбольный мяч, ну не на много меньше. Ком за комом, ляп, да ляп, в одно ведро да в другое, во двор, в дом, туда-сюда… Все при деле, ведра всегда полные, время бежит незаметно… Перетаскал я всю глину из кучи и стою наблюдаю как работают, ещё покидать прошу. «Посмотри, глина в ведрах заканчивается, подноси еще». Отвечаю: «А глины больше нет». — «Как так нет?». — «Вся кончилась». — «Не может быть». Сразу не поверили, что я один всю кучу перетаскал, посмотрели, убедились, удивились, похвалили, ну очень эмоционально похвалили. Мне этой похвалы хватило, чтоб написать об этом случае, может и не таком уж важном, аж через 51 год,.

Гвозди. Экономили тогда всё и на всём, на чём только можно было экономить. Гвоздей на строительстве требовалось очень много, они быстро заканчивались, и их всегда не хватало, поэтому другим моим, почти обязательным занятием, было выпрямление использованных гнутых гвоздей. Гвозди собирали всегда и везде и большие жестяные банки из-под селедки были полны кривых и ржавых гвоздей. Для их выпрямления у нас была приспособлена тормозная колодка от железнодорожных колес. Гвоздики настолько верчёные попадались, что надо было всегда находить место и угол как его положить, и куда ударять, чтобы он выпрямлялся, пока не доведешь его до абсолютно ровного. Еще и кончик приплющивали, если он был замят. Если неловко, не по тому месту ударишь по гвоздю, то сильно отдает по пальцам, или вывернется и отскочит в траву, ищи свищи его потом. Толщина гвоздя зависит от его длины, и наоборот. Толстый гвоздь прямить труднее, его надо крепко держать и сильно ударять, но они не такие крученые-верченые, как тонкие и маленькие. Маленькие гвозди прямились заостренной частью молотка.  Любое дело увлекало в детстве, если только оно было в удовольствие и впервые. Прямить гвозди тоже надоедало… Тогда отец устраивал соревнование между нами, кто больше напрямит, тому что-то причитается, например больший кусок арбуза. На нашей улице строилось сразу несколько домов, и это занятие с гвоздями поручалось детям. Про арбузы надо тоже потом рассказать…

Первый раз в первый класс. В конце августа все стали собираться в школу. Готовились торжественно. Одевались и прихорашивались. За день перед этим стриглись, намывались и мерили форму. У меня был новый костюмчик тёмно-синего цвета морской тематики, назывался морячка. Со спины был большой квадратный воротник, окаймленный белым кантом. На уголках вышиты маленькие якоря. Мать нарезала мне букет астр и георгинов. Вечером с улицы приходили другие мамаши и просили маму срезать цветочков. Утром следующего дня школьники и родители с шарами и цветами стекались в широкий школьный двор. После торжественной линейки старшеклассники нас повели по классам и усадили за парты. Опять же помню, что нам сказала наша первая учительница Елизавета Тимофеевна Волкова: — «Мы будем заниматься в этом классе, урок длится 45 минут. Если кто захочет выйти в туалет, поднимите руку и скажите: «Можно выйти». Я посидел немного, поднял руку и сказал: «Можно выйти?». – «Можно, иди». Я и пошел. Туалет был в самом дальнем углу школьного двора. Пока шел туда, глазея по сторонам, пока рассматривал внутреннее убранство туалета, разделенного на две половины грубыми досками не до самого потолка, пока примерялся к неудобному и мокрому отверстию в полу… Наверно времени прошло не мало, но когда я выходил из туалета, сделав то, что мне надо, учительница уже высматривала меня со школьного крыльца. Она ни чего не сказала, просто прошла со мной в класс и урок продолжился. Школа была начальной, и учились в ней только до четвертого класса, а потом мы переходили в другую школу, где учились с пятого до десятого. После, будучи уже взрослым, я заходил в старую школу и, самое удивительное то, что двор мне показался таким маленьким, а тогда в детстве, казался таким большим. В школе было всего восемь классов, по два на каждый учебный год, А и Б. Единственный школьный коридор, заканчивался приподнятой и расширенной частью. Там была учительская. Мы летали по этому коридору, как по взлетной полосе, и его длины хватало так разбежаться, что в конце еле успевали затормозить, чтоб юркнуть в двери своего класса или выбежать на школьный двор. Елизавета Тимофеевна вела у нас все уроки, кроме физкультуры. Даже урок пения вела. Припоминаю, что голоса и слуха у нее недоставало. Не запомнил ни одной песни с этих уроков. Почему-то на первом уроке рисования она дала нам задание красиво и крупно написать в альбоме: «Любите книгу – источник знаний». Эти слова были крупно написаны на доске двойной линией. Меня это удивило, но я старался, как только мог. Я, вообще, старался учиться. Так старался, что и в ведомостях, и в дневнике, и в рабочих тетрадях у меня не было даже четверок, одни пятерки. Короче, круглый отличник был все четыре класса. Но только четыре…

В начальных классах первого сентября, если мне не изменяет память, было не более 1 — 2 уроков чтение-пение-расписание. А на 2 сентября всегда намечали экскурсию в лес. Все приходили в походно-спортивной форме одежды, главным атрибутом которой было трико из х/б. ткани синего или черного цвета. На вытянутые коленки никто не обращал внимания. У девочек поверх трико были юбки. Авоська (сетка) с незатейливым провиантом и, зеленая бутылка с молоком или чаем, заткнутая пробкой из скрученной в рулончик бумаги. В лес шли мимо озера Лопасово. Луга простирались во все стороны с бархатистой травой, ощипанной коровами и «лепешки» под ногами, их называли минами, в которые нечаянно, но обязательно, каждый раз кто-то, да попадал. Смех и шутки сопровождал таких неудачников, а они шаркающей походкой обтирали подошву об траву, пряча свое смущение. Заходили в лес не глубоко, искали полянку и располагались на ней кучками. Девочки собирали букеты из желтых листьев, а пацаны просто резвились. Классная следила, чтоб глубоко не углублялись и, особенно, не вмешивалась в наш отдых, если только, что-нибудь говорила об осенней поре леса. Играли в футбол, круговой волейбол, в круга. Была одна интересная игра для крепких мальчищек, кажется, называлась «в осла». Сейчас расскажу. Делились по 4 – 5 человек на две команды. Прочерчивали длину хода, от и до. Канались. Чей кон, те прыгали, другие везли… Надо было встать, имитируя длинного осла. Передний стоял, просто нагнувшись, а каждый следующий нагибался, брал переднего в обхват за пояс руками, пряча свою голову ему под бок. Так получался восьминогий осел. Другая команда прыгала и усаживалась на осла, главное первому надо было допрыгнуть до первого, и т. далее, чтоб всем места хватило. Если последнему нехватало, он прыгал и усаживался на одного из своих. Профессионалы выигрывали за счет того, что вычисляли слабое место в длинном осле и наваливались на него. Всю это махину осел должен был довести до другой черты не упав. Если кто падал с осла, то это засчитывалось победой ослу. Если довезли, то команды менялись местами. Болельщиков было много. Весь остальной народ из класса или двух. Наигравшись вволю, доставали съестные припасы и все это уминали за обе щеки. Возвращались тем же путем, обходя «минные» поля.

Чистописание. Этот предмет я любил больше других. Почему, наверно потому, что он учил аккуратно и красиво писать. Целыми уроками мы выводили палочки, крючочки вверх, крючочки вниз, овалы… только через несколько уроков из них получались буквы. Целую строчку пишешь, — одни крючочки. Пока до конца строки дойдешь, уже и косить начинаешь, и с полосок съезжаешь, в этом и терпение заключалось. Требовалось писать, соблюдая нажим в вертикальных линиях и без нажима на поворотах и горизонтальных участках. Например, у буквы «б» только нижняя правая часть овала получалась жирно, остальная её часть вся была тонкая. У буквы «а» нажим был с двух сторон, а хвостики у всех букв — тоненькие. Меня восхищали надписи на похвальных грамотах и важных документах своими безупречными и, идеально повторяющимися, изгибами и вензелями. Некоторые буквы в этих документах писались по особенному, например «д», она заканчивалась не в низу, а вверху, да еще с каким-нибудь завитком с колечком. Большие буквы «А» и «Л», маленькая «у» внизу сворачивались в большую спираль. Ручки были перьевые, перья продавались разные по копейке, по две и по три, а чернильницы стеклянные, — непроливайки. И было время, когда мы чернильницы носили с собой и в школу и домой в специальных мешочках подвешенных снаружи к ручке портфеля. Мешочки всегда были в чернильных пятнах, особенно у мальчишек. Чернильница – непроливайка устроена так, что если налита чуть меньше половины, то, как ее не поворачивай, из неё ничего не выльется, ну если не трясти её и не делать слишком резких движений. Позже в классах появились ящички на 30 чернильниц, и дежурный по классу приносил такой ящик на уроки, а в конце последнего урока уносил в учительскую. Дежурные по классу после уроков убирали в классе, вытирали доску и мыли полы. Один раз мальчишки постарше подбросили в чернильницы кусочки карбида, и фиолетовая пена залила весь ящик. Теперь ученические перья можно найти только у дедушек и бабушек, в музее или у коллекционера, а раньше у каждого школьника они хранились в спичечном коробке и их количество, и разнообразие поражало воображение. Перышко, как уже говорил, стоило от 1 копейки до трех. Подкупали всегда разные и ценились они по-разному. Можно подумать, что покупали для того, чтоб аккуратно писать, вовсе нет. В пёрышки играли на пёрышки… Играли чаще в школе на переменах с 3 по 6 класс. Как? Очень просто. Одно перо кладется крылышками вниз, другое подсовывается под него, и потом, пальцами делаешь своеобразный щелчок по кончику своего пера, чтоб его кончик перевернул лежащее перо на другую сторону. Если это удавалось, то одно очко твое. Цена пера разная, поэтому одно очко равно копейке. Копеечные перья один раз перевернуть было уже достаточно, чтоб забрать его в свой «банк». Соответственно двухкопеечные – два раза. Трех – три. Однако точность и ловкость щелчка играла решающую роль в этой игре. Чуть сильнее, и перо, подлетая, переворачивается на 180 градусов и падает, как и было, на ту же сторону, игра переходит к твоему сопернику и, уже он пытается выиграть твое перо. Из «банка» доставались разные по цене перья и для щелчка и для игры, те были как ставка. Разные перья имели разную динамику переворота и удобство для щелчка, поэтому и ценились особо. Да и каждое перо имело название, в зависимости от формы или цвета. Перо со звездочкой так и звали «звездочкой», память уже успела утаить названия других перьев, но они были понятными и простыми, как вспомнится, так и допишу. Эта детская игра ушла в историю вместе с перьевыми ручками, которые были почти единственным пишущим инструментом в те времена. Шариковые ручки ворвались в школьную жизнь и лишили многих детей способности писать красиво навсегда.

Пруд и парк. Расскажу, как копали пруд. На место будущего пруда привезли большой экскаватор. Теперь я знаю, что он назывался драглайн. Это когда на длинной стреле висит плоский ковш на  тросах. Машинист умело отбрасывает его подальше от стрелы и он опускается зубцами вниз к земле. Потом включает тягу, и нижний трос тянет этот ковш к стреле, а ковш своим весом и зубцами вгрызается в землю и наскребает сам в себя до краев грунта. Потом верхним тросом ковш поднимается вверх, при этом закрывается крышка и земля не высыпается. Стрела поворачивается к будущему берегу, крышка открывается, земля высыпается. Мы, мальчишки как муравьи бегали и стояли на некотором удалении, наблюдая за виртуозной техникой. Так экскаватор постепенно перемещался сначала вдоль одного берега, потом вдоль другого. Земляной вал поднимался и расширялся. После окончания смены техника замирала, а мы бегали по днищу будущего пруда, пока не появились родники. Еще залазили в ковш и удивлялись его размерам, он был с кузов ГАЗ 51. Это было низкое место и родники наверно просто оголились. Там и в соседних колодцах вода на три метра глубиной. Постепенно пруд наполнился на половину, а экскаватор продолжал углубляться по всей длине и черпал жижу из земли и воды, она текла через щели ковша, но дно углублялось. Через две недели пруд был готов. Бульдозер разровнял земляные валы на берегу и постепенно они начали зарастать травой. Вот радости то было, купались каждый день. Потом мужики карасиков запустили и через три года рыбаки уже посиживали по утрам. А рядом с прудом за два года посадили березовый парк. Сажали и школьники и взрослые на субботниках. Березки быстро подрасли и парк стал излюбленным местом встреч.

Первый лед на пруду. Ждали его с большим нетерпением. Когда первые заморозки прихватывали по утрам осенние лужи, непременно надо было поколотить каблуком все, что попадались на пути в школу. Если лужа  с пологими краями, то можно было идти по её краю, слушая, как трещит под ногами ледок. Ближе к декабрю с разбегу прокатывались и по большим замерзшим лужам. Когда лед достигал трех — четырех сантиметров бежали на пруд проверять его прочность. Лед то глухо, то звонко потрескивал под ногами, трещины разбегались от подошв в разные стороны, но лед не проваливался. Уже можно было ходить по тонкому льду пруда, но с некоторой опаской. А еще через пару морозных ночей собирались с утра с коньками в руках, которые потом ловко прикручивали на валенки с помощью чулок короткими палочками  и играли в хоккей самодельными клюшками и шайбами. Клюшки делали так: нижний загнутый конец выпиливали из фанеры, фанера частенько от школьных стульев была, а верх из рейки штакетника состругивали на сужение. Стык делали в паз на клею с гвоздями и изолентой сверху. Один раз мне за такую клюшку от отца этой же клюшкой и влетело по заднице. А парни постарше такой возможности не имели… тогда парты были деревянные. Они делали клюшки из загнутого ствола, который в лесу искали, иногда долго, иногда неудачно. Потом обстругивали бока как можно тоньше, но такая клюшка весила прилично. По ноге попадет, бывало больно, до синяков. А шайбы делали из каблуков старых сапог керзовых или рабочих ботинок. Ловко обрезали остые углы превращая каблук в круглую шайбу. Бывало играли крепко замерзшим конским навозом, кто видел это почти круглый шарик, слегка вытянутый, размером со среднюю картошку, а иногда и замороженной картошкой. Играли с детским азартом, не замечая, что лед у берега подтаивал от дневного солнца и уже обламывался. Другие парни, пришедшие позже с завистью искали место, где можно было бы запрыгнуть на лед и присоединиться к играющим. К полудню и позже наигравшись вволю, подкатывали к берегу, обнаруживая, что около него льда нет, и теперь искали место поуже, где можно «перелететь» обратно на берег. Находили около метра или чуть больше. Разбегались от середины пруда по льду и у самого берега прыгали изо всей силы. Бывало и в воду у самого берега плюхнешь ногой, но валенок не успевал намокнуть. Кто-то влетал в еще не замерзший береговой ил, потом дома влетало ему. От крепления чулками обхват вокруг носка валенка проминался а то и протирался, отец или дед делали кожаные латки и валенки опять годятся для игр.

Как-то весной собрались около большой трубы около дороги, где вода с улицы втекала в пруд. Это было время весеннего половодья. Местами еще снег не стаял и было прохладно, а мы окружили место, где вода падала вниз и образовала бурлящую яму, все было интересно. Кто-то бросал дощечку у начала трубы и потом ждали, когда она выплывет. Я стоял у самого края, а мальчишка, который дощечку бросил, непременно хотел увидеть, как она выплывет и протискивался к водопаду. Наверно он меня немного задел или двинул. Под ногами был ледок, а я неуклюже повернулся, да и поскользнулся… Через секунду уже бултыхался почти по шеечку в холодной воде, да еще в шубе был. Парни постарше быстро сообразили, я протянул руки, а они выдернули меня на верх как пробку. Что делать, холодно и мокро. Давай бегом в соседний дом. Там меня раздели до трусов, дали чьи то не по размеру большие чулки и на печку отогреваться. Согрелся быстро, потом когда шуба и одежда высохли, переоделся и домой. Все обошлось, и даже не заболел.

Опережая время. Эту детскую особенность начинить зимние игры осенью, а летние весной, наверно многие замечали за детьми, да и сами пережили это в детстве. Не успеет выпасть первый снежок, как доставали клюшки с шайбами и гоняли по улице просто в валенках, хорошо, если снег сначала мокрый подмерзал в ночь и тогда уже следующий день был хоккейным. Но и велосипеды сразу не исчезали. Даже зимой кто-то приезжал на пруд на велосипеде, и тогда начиналось «цирковое представление». Ездить по гладкому льду крайне затруднительно, но интересно, особенно разгоняться и тормозить. Падений не избежать. Всем хотелось попробовать такую езду, и тогда просили хозяина велика, — дай разок проехать. — Свой бери и катайся! Иногда следовал и такой ответ. С лыжами время опережать не получалось, если снега мало, то его ждали пока слой будет хотя бы пять-семь сантиметров. С Заводской улицы мы на лыжах ходили на Березовский овраг через пашню. Земля если прилипнет к лыже, шиш ее сразу отдерешь, так и мешает по лыжне нормально ехать. Крепление лыж было простое. У кого просто ремешок дужкой, а у кого покруче, с боковыми ремешками. Но и они  быстро ослабевали. С южной окраины Мучкапа пацаны ходили на лыжах на полугорье. Там хорошие и пологие, и повыше спуски без обрывов. Тогда строили трамплины из снега. Лыжами согребали снега сколько можно и устраивали трамплин на небольшом пригорке, увеличивая его высоту. Снег на трамплине притрамбовывали теми же лыжами, намечали колею заезда. Неплохо получалось. Первыми проезжали самые опытные прыгуны, стараясь проложить лыжню точно на трамплин. Потом наступала проверка отваги. Не все проезжали через трамплин, в последний момент сворачивали или, приседая, приглушали свой прыжок. Тогда трамплин быстрее ломался и старшие парни ругались на слабачков. Съезжать с прыжком не так-то просто. Крепление подводило, а лыж на ботинках тогда ещё ни у кого не было. Первую лыжню с горы в другие стороны тщательно накатывали несколько раз, не нарушая колеи, а потом по ней носились с максимальной скоростью. Малыши съезжали «на ремешках», то есть не в присядку, а согнувшись буквой «Г» оттопырив зад на случай мягкого падения. Кто-то, бывало, ломал лыжу, или на трамплине или, въезжал в дерево. Потом сломанные лыжи клепали на тонкую жесть с казеиновым клеем. Кататься можно было, если передний край жести не задирался. Передки и задки ремонтировали, ну а если посередине сломается, то покупай новые. У лыжи подрезали задники, если они велики. Еще было одно искусство, ставить лыжи на просушку с подставкой по центру, тогда они пружинили, но этого усовершенствования на зиму не хватало, чуть намокнут и опять становятся плоскими. Высоко загнутый передок у лыж, это было круто. Делать такой распор умел не каждый мальчишка, но завидовал, если видел.

Музыкальная школа. Летом перед пятым классом мой товарищ по улице Мишка Репин похвастался, что идет в музыкальную школу по баяну. А мой старший брат Слава имел неудачную попытку обучения в ней. Дело в том, что у него не было баяна. Сделали ему тогда дощечку с наклеенной клавиатурой, вот он и тренировался на ней как глухонемой. Нет, конечно, не глухонемой, он пытался голосом воспроизводить звуки, когда гаммы разучивал… Дальше этого дело не пошло. Мне больше повезло. Папа ездил по путевке в Ленинград и там недалеко есть город Выборг, где баяны выпускали. Он туда съездил и купил новенький «Тульский» баян, не путайте с самоваром. Интереса к баяну поначалу было много, всем хотелось немного побаянить. И вот я стал учеником Мучкапской детской музыкальной школы. Мой учитель по баяну Пучков Николай Васильевич был страстный, даже заядлый баянист. В его руках баян вытворял чудеса музыкального творчества. Слух у меня был, может не идеальный, но выше среднего. Я неплохо усваивал нотную грамоту, сольфеджио, но в глубине души меня что-то не устраивало. Может то, что надо было каждый день, и подолгу, пиликать гаммы и разучивать какие-то не очень мелодичные пьесы, типа ноктюрн Шопена. А вот многие популярные вальсы, полонез Агинского, Сиртаки получались довольно хорошо. Интересно, что почти все баянисты, когда играют, шевелят губами, бровями и всей мимикой лица, смешно смотреть со стороны, но я тоже это делал. Моя «беда» заключалась в том, что начал учиться в музыкальной школе поздно.  К третьему классу музыкальной, я был уже в восьмом основной школы, а это возраст максимально широких увлечений и, мой интерес к музыке начал быстро угасать. Я стал пропускать занятия. Вместо «музыкалки» шёл в парк на пруд или еще куда. Дома за баяном сидел мало. Отец потом узнавал, что я прогуливал и читал нотации. Или приду на урок не подготовленный, не разучил дальше то, что задано, и вот сижу, пиликаю перед учителем тоже самое, что и на прежнем уроке, а дальше ни бе ни ме. Николай Васильевич молча, смотрел на это безобразие, выходил покурить, потом брал баян и начинал «наяривать» разные зажигательные мелодии. А сам смотрит мне в глаза и ждет, когда они заблестят. Он умел зажигать, его энергия так раздувала новое желание играть, что хватало ещё на месяц, чтоб опять стать усидчивым и тренироваться, и разучивать мелодии. К пятому классу я выучил многие известные произведения. Вальс «На сопках Манчжурии», «Выходной марш» (его в цирке часто играли) Другие вальсы. Экзамены сдал на четверки. Ну а потом с легкостью все забросил, баян зачехлил и под кровать. Но он до сих пор со мной. А стремление к музыкальности во мне крепко сидит благодаря музыкальной школе.

Французский язык. В школах раньше изучали всего три языка; английский, немецкий, французский. В нашей школе был только французский. В то время выбирать не приходилось. Учительница Вера Григорьевна знала язык с нашего детского взгляда на отлично и всегда старалась говорить с нами только на французском. Язык был интересен произношением, смешно они говорят букву «Р», она смешалась с «Г», попробуйте сами одновременно две буквы произнести. А перед существительными и именами добавляли «D»… Д-артаньян. Всё бы ничего бы, только вот заболел я в пятом классе…  Может с месяц провалялся с ангиной или почками, но вернувшись в школу, понял, что отстал безнадежно, надо уже было репетитора приглашать. Однако раньше не было таких услуг населению, а если и были, то не для нас. Мама учила немецкий и даже говорила на нем запросто, Ведь она побывала в немецком плену и несколько лет общалась с немцами. Не могла она мне помочь. Еле-еле закончил год на тройку. В начале шестого класса дал себе зарок, восполнить пробел. Положил перед собой два учебника, за 5-й и за 6-й классы. Терпения-старания хватило, может на месяц, потом опять все пошло кувырком, начал отставать еще больше. Этот год закончил с той же тройкой. Так повторилось и в седьмом и в восьмом и в девятом и десятом классе. Каждое начало года я обкладывался учебниками французского языка начиная с пятого… К десятому классу их набралось уже 7 штук. Такая стопка занимала место на учебном столе дома. К ней даже добавились уроки, записанные на пластинки. Сам не знаю, почему, но желание выучить этот язык не пропало и по сей день. Нравится он мне. После окончания школы ездили в Москву «разгонять тоску», хотел в Автодорожный поступить, там увидел молодых негров, говорящих на французском, так шёл за ними и слушал, пока они не обратили на меня внимание. Но это уже другая история.

Школьные шалости. В школе не шалили только девочки-зубрилки. Один раз мы с Женей Шигоревым задумали учителю по истории Панкову по кличке «Мирикич» (от имени-отчества Дмитрий Никитич) устроить дымовушку. Делается она просто. Кукла или расческа из пластмассы роговицы очень быстро горела, а если ее завернуть в газету, поджечь и тут же затушить, то она дымила со страшной силой. Проблема заключалась в том, как это сделать незаметно. Наломали роговицы, приспособили короткий кусочек фитиля от бельевой веревки, они тогда были из х/б ниток, замотали все в бумагу. Следили по часам, за минуту до звонка зажгли фитиль и он начал незаметно тлеть. Положили в урну и накрыли бумагами. Дым и запах от фитиля за пределы урны не выходил. Сели, ждем… Заходит в класс учительница географии Людмила Бибик и говорит: Здравствуйте, проведем урок географии вместо физики. Только она это сказала и  тут сработала дымовуха. Дым валил как из трубы паровоза целую минуту. Она, ошеломленная и со слезами на глазах, убежала в учительскую. Пришел директор. Николай Григорьевич, и с ним еще несколько учителей. Целый консилиум собрался…

— «Кто это сделал?», в ответ гробовая тишина, только потупившиеся головы стоящего класса.

— «Будете находиться в школе до тех пор, пока виновники не признаются сами».

Урок после проветривания класса продолжился. Надо было сознаваться. Класс ведь не виноват. Прошусь выйти, типа в туалет. Захожу в учительскую, стучусь к директору, признаюсь в содеянном. Следуют нравоучения, пристыжения, — сын преподавателя, как же так… После уроков собрание, разбор полетов, новые нравоучения… и «больше не бууудем… Мы не ей хотели». А кому хотели? «Мирикичу хотели…» — Отца пожалей, у него же больное сердце… — Класс, что будем с ними делать? — Сергей Попов: «Возьмем на поруки… Кто-то добавил: на ручки… – Ладно, идите, Александру Васильевичу на сей раз говорить не будем. В первый и последний раз прощаем. Так все и обошлось на тот раз. Но нам и самим Людмилу Бибик жалко было, мы ж не собирались ей дымить. А Мирикичу повезло, так и не знаем, почему заменили урок. Но его почему-то не очень-то уважали. Баловались на его уроках «по-черному».

Улица Заводская … Раньше там были чьи-то очень длинные огороды, но их просто отрезали Мучкапские архитектурные чиновники и так появилась новая улица. На улице строились сразу несколько домов, и мы гурьбой бегали от дома к дому, смотрели, у кого как идут дела. Получилась она в плане как буква Н или даже ещё сложнее и везде Заводская. Посередине был проулок, правая ветка уходила выше и заканчивалась двумя заводиками: маслозавод и хлебозавод, поэтому и название — Заводская. А еще было огромное ровное земляное, укатанное поле, свеклопункт, куда осенью свозили сахарную свеклу. Там ее складировали в помощью таких машин с подвешенной транспортерной лентой и бункером, куда сваливали свеклу. Газоны со свеклой задом заезжали на платформу и она поднималась так круто, что свекла высыпалась через откинутый задний борт. Это было время «охоты» за свеклой. Её везли со всех полей и ближайших сёл на бортовых машинах, нагруженных под самый верх. Кочек вполне хватало, чтоб на них машину тряхануло и выпадало несколько свекл. Если все кочки были разобраны между другими мальчишками, то делали новые, искусственно, клали комки земли, доски или половинки кирпичей. В любом случае шофёр снижает скорость, а мы сзади подбегали и умудрялись скинуть несколько свекл. Мы тут же подбирали и бегом домой или отдавали тем, у кого живность водилась. И свиньи и коровы охотно её ели. И мы ели, только чаще сушено-вяленую по вкусу как конфеты ирис, жуется почти как жвачка. Можно и сосать, чтоб растянуть удовольствие. За крайним домом начинался, а точнее заканчивался железнодорожный тупик. На концах рельс было навалена большая продолговатая куча земли и песка, на конце врыты шпалы в виде буквы П с подкосами чтоб вагоны не поехали прямо во двор к Трубниковым. Там свеклу грузили в вагоны. Еще там было много чего интересного, разгружали бревна, доски, а особенно металлолом. Металлолом это целая детская эпопея,  школа начинающего механика-самоучки.

Металлолом. Железнодорожный тупичок на Заводской славился разными техническими богатствами, привозимыми туда со всех сел района и увозимыми оттуда уже в вагонах, но нас тянули две «вещи» сахарная свекла по осени и металлолом все лето. За лето ходили туда чуть ли не ежедневно, через день уж точно. Где еще так мальчишкам можно было оттянуться? Там даже были комбайны с кабинами и рулями. Кабин от ЗИЛов и ГАЗонов тоже хватало. Сначала ходили просто полазить. Выискивали интересные железячки, что-то прятали поближе к краю и запоминали место, чтоб вечером унести к себе во двор. Разбивали шарикоподшипники, клали на рельс и чем-нибудь тяжелым били сверху, если разбивался, шарики делили поровну, и рассовывали по карманам. Попадались очень крупные, мечтали сделать детский бильярд.  Мелкие шарики отличные пули для рогатки. Тракторные моторы, все в черном масле, притягивали не меньше. Некоторые механизмы не поддавались разборке, нужны были гаечные ключи. Мой дом был через два огорода, и отцовский большой разводной ключ выручал нас безотказно. Выкручивали в основном трубчатые штанги — толкатели клапанов. Из них делали поджиги. А медные трубки на пугачи просто выламывали и тоже делили тем, кто просил. Старые аккумуляторы долбали с огромным пристрастием, там ведь свинцовые пластины, которые можно плавить.

Аккумуляторы таили в себе скрытую угрозу оставшегося в корпусе электролита. Как осторожно ни пытались разбить, а брызги летели. Один раз я надел новое черное трико и чистую майку, пошли разбивать аккумулятор, свинца набрали, потом в овраге плавили его в консервной банке, удалось наплавить не более столовой ложки, огня не хватило. Дома на газовой плите это дело быстрее получалось. К вечеру прихожу домой, а майка и трико все в дырочках с горошину. Как решето стали. Влетело мне тогда от бати за мои увлечения. Но страсть к свинцу от этого не утихла. Решеточки аккуратно оббивали от слоя какого-то хрупкого вещества об плоскую железку и складывали стопкой. То, что покрупнее, под клеммами такие гребешки, отдельно ценились, из них много свинца получалось. Дома на газовой плите плавили в консервной банке обязательно бесшовной, а то шов расплавится и потечет, и ложкой удаляли шлак. Перед этим готовили форму куда выливать. Часто в старую поварешку выливали свинец. А если надо было грузила делать, в ложки или конуса из картона лили, в середину палочку или соломину вставляли для будущей лески. Она выгорала, а дырка оставалась. У меня таких свинцовых болванок из поварешки набралось несколько штук и отец приспособил их вместо гирек, предварительно взвесив каждую и подписав вес белой краской.

Рождество. На Рождество вставали рано часов в 7 (или это между рождеством и крещением) мальчишки и девчонки собирались группами и шли от дома к дому «славить». Стучали в окна и двери, ждали пока выйдут взрослые и пели молитву Рождество твое Христе Божие, во сияние света разума… дальше до сих пор так и не выучил. Нам выносили гостинцы, конфеты, блины, пряники, вареную картошку. Всему были рады. Получали, рассовывали по карманам, ели и шли к следующему дому. На нашей улице жил один вредный старик, он всегда заводил детей в темные сени и совал в руки сверток, якобы как угощение, а когда, выйдя на свет, разворачивали, то находили там куриные лапы, брезгливо выбрасывали, а он себе в бороду посмеивался из сеней. Но ему это с рук так просто не сходило. Наклеивали на окна его дома теплые блины, и они примерзали к стеклу намертво. Или делали «стукача», брали картошку, насаживали на палочку и через веревочку закрепляли к раме над стеклом. Белую нитку от картошки протягивали через улицу на другой двор и оттуда дергали за неё, картошка стукается о стекло. Дед выходит, а никого нет, зайдет в дом, а мы опять стук-стук, выбегает, опять никого, пока не догадается, что это картошка на нитке. Мат-перемат, а нам весело, отомстили и довольны. Утро всегда было морозным, одевались потеплее. Еще пели песенку: Авсенька Дудак идеее была, конееей стерегла, идеее кони, за вратааа ушли, идеее врата, волнааа снесла, идеее волна, быки выыыпили, идеее быки … Она такая длинная была, что всю так и не запомнил. Там и траву гуси выщипали и ещё что-то, кажется тросник, девки выломали… Эти похождения длились часа два, карманы, животы и даже мешочки наполнялись, кто-то домой нес, кто-то с другими делился и еще съедали.

Валенки, да валенки… Самые лучшие валенки это, как в песне, — подшитые… Подошва подшивалась специалистами этого дела. Чем она толще, тем дольше служат валенки. Как правило, на улице у кого-то была железная или чугунная нога вверх стопой и на крепкой подставке. У нее есть точное название, вспомню, скажу, а пока пусть так зовется. Вот на такой ноге и подшивали валенки. Дело это было не такое уж хитрое, только надо усердие и соблюдение определённой технологии. Была такая суровая нить из тонкого льна на бабине. Эту нить надо было натереть варом, а вар это твердый кусок битума. Продавали в сельмаге, но чаще находили на железной дороге, его где-то в поездах применяли. Мне то же приходилось натирать нить, отец поручал это делать. Когда быстро ведешь вар вдоль сильно натянутой нити, он от трения нагревается и оставляет на ней свой тонкий слой, нить становится черной и липкой. Это очень важно для качества работы, валенки служили дольше, потому, что нить не намокала и не гнила раньше времени. Но это еще не всё. Такая нить застревала и рвалась, если ее не натереть хозяйственным мылом, только после этого начинали шить. Подошву в два слоя вырезали из плоского войлока, как правило, из старых же валенок, отслуживших свое. К стати, не пропадало ничего, самый верхний край старых валенковых голенищ шёл на стельки. А еще стельки делали из полей фетровых шляп. Так вот подошву пришивали двойным ходом, сразу двумя иглами (циганскими). Прежде чем иглу протыкать, делалось отверстие шилом, в которое заводились иглы с нитью с обеих сторон и потом натягивались. Стежок должен утопать в войлоке, иначе быстро сотрется. В умелых руках стежок не отличался от машинного, только крупнее был. После того, как подошва пришивалась, каждая дырочка куда нить входила пробивалась деревянными гвоздиками. Гвоздики продавались в том же хозмаге в картонных коробочках. Гвоздик по толщине как спичка, чуть толще по длине около 12 мм. Иногда гвоздики и делали из спичек. Почему именно забивались деревянные гвоздики, можно только догадываться. Вот тут и нужна была железная лапа, валенок на нее надевался подошвой к лапе. Гвоздик забивался и его оба конца подплющивались, как заклепка, с обеих сторон об молоток и лапу. Так он не вылезал. Вокруг пятки делалась полукруглая заплатина из хорошей кожи или керзухи от тех же старых сопог. Босая нога или в чулке чувствовала все неровности внутри валенка. Для этого и делалась стелька. Такие валенки не боялись даже мокрой погоды, подошва долго напитывала воду, пока достанет до чулка. Сушить валенки надо было каждую ночь на печке или около духовки. Когда появились капроновые чулки, стали наплавлять подошву паяльником используя старый чулок, но эта технология была еще несовершенной, в одном месте хорошо прихватывалось, в другом плохо. Не зря же обувные фабрики создавались, там все на станках делается.

Колодец. На новой улице еще не было воды. Мужики устроили общий сход и решили копать колодец. Место искали двумя способами. По расстояниям до крайних домов, промеряли шагами, нашли середину улицы, сдвинулись к правой ограде и сказали, — тут. Был и другой способ, рассказывают, вроде пригласили деда какого-то, он ходил, смотрел, какая трава росла на этом месте и в других местах, и сказал, что в выбранном месте вода есть, потому что растет трава-мурава. Какая она на вид, вроде мурух, а этот мурух по всей улице рос около тропинок. Первые метры рыли, просто выбрасывая землю наверх, через плечо, а там ее отгребали и распределяли по дороге, потом устроили козлы с роликом и через него толстой веревкой тягали ведро туда-сюда. Дошли примерно до четырех, пяти метров и мужики, опасаясь, заспорили… Колодец то делали квадратный под деревянный сруб, а это становилось опасным для жизни, копать дальше без сруба. Рисковые говорили, давай еще хоть метр прокопаем, осторожные предлагали начинать ставить сруб. Решили ставить сруб, и правильно сделали, потому, что грунт начал понемногу обваливаться. Когда собрали метра три сруба, одна сторона обвалилась побольше, хорошо, что в это время внизу не было ни кого. Расширили верх, вынули обвалившийся грунт и продолжили собирать сруб. Наконец он показался над землей. Вот что было дальше, помню не так четко. Толи все это подкапывали и осаживали, толи снизу наращивали. Думаю, второе. Такой важный момент забыл, а так бы сейчас пригодилось это знание. Работающего внизу привязывали толстой веревкой, на ней и опускали и поднимали его. Кто-то принес военную каску ему на голову, это надо было видеть.  Где-то, на девятом метре пошел мелкий и мокрый песок, который чередовался с илом почти черного цвета. Говорили плывун пошел. Об этом плывуне столько разного рассказывали, что невозможно дальше рыть, затягивает быстро, и не успевают укладывать бревна. В ход пошли болотные сапоги до пояса. Не знаю как, но рыть закончили, прошли тот самый плывун и опустились ниже его и наткнулись на крупный песок. Признак водоносного слоя, так говорили, крупнозернистый песок, ну и наличие воды, конечно. Замерили, сколько воды набиралось, где-то с метр, прокопали еще немного и насыпали на дно гравия. Потом достраивали верхнюю часть. Утрамбовали грунт вокруг сруба, добавили слой глины. Добротно оббили дубовыми досками. Устроили деревянный барабан в обручах и с рычагом как  заводная ручка у ГАЗ-52 или ЗИЛ-130. Сделали скамейку для вёдер, прибили длинную цепь и навесили тяжелое цилиндрическое ведро, усиленное обручем по верхнему краю. Сверху колодец в виде домика делать не стали. Тогда еще не везде так делали, да и ни кому в голову не приходило как-то вредить, что-то бросать в колодец. Вот и начал он жить своей самостоятельной жизнью с тайнами и вестями. Так и повелось, что у колодца новости передавались, детвора собиралась, пчелы и осы слетались на водопой. Ручка рычага натерлась до блеска, а место на деревянном барабане ближе к ручке так отполировалось, что и лака не надо. Ведро отпускалось вниз, а ладонями придерживался барабан, чтоб не набирал скорость. Шлепок, и ведро уже в воде, подергал за цепь, почувствовал тяжесть и тяни наверх, ведро всегда наполнялось до краев, только поднимать надо плавне. Если начнет ведро раскачиваться при подъеме, зацепит за округлость бревна и выплеснется, чуть не половина ведра. Вода была холодной и вкусной. Отпить несколько глотков считалось традицией.

Тогда все сажали яблоневые и вишневые сады. Поливать стремились обильно, чтоб хорошо росли, носили сразу два ведра, по ведру в руке. У отца было настоящее коромысло с рисунком хохломой по верху, носить им воду не просто, только у него и получалось. Я пробовал несколько раз, то ведра качаются, то один конец перевешивает. Я потом на велосипеде приспособился возить, на руле сразу два ведра. Но это другая тема. Колодец жил около 20 лет. Многие сделали себе современные скважины с электронасосами, но не все на улице, некоторые так и пользовались колодцем до тех пор, пока он не сгнил весь с верху, а ремонтировать ни кто уже не стал. Говорят, потом его засыпали и теперь даже места не видно, где он был и где людей поил.

Бабушка Пелагея Игнатьевна, мамина мама, была свободно проживающей бабушкой. Она перемещалась из семьи в семью по своим детям и жила у них какое-то время, то в Москве у маминых родных братьев, то в Крымской или Новороссийске у своей младшей сестры. Но у нас она задерживалась чаще, а потом так и осталась до конца дней своих. Когда она приезжала в Москву к женатым сыновьям, то первым делом устанавливала свое право на управление кухней. Она говорила женам: пока я у вас, я хозяйка на кухне. Всё что поставлю по своему, не трогайте, отдыхайте, когда уеду, все вернете на свои места.  По её возрасту, она была красивая, волосы белые, полностью седые и волнистые. Следила за собой и всегда была опрятной. Еще она была полной атеисткой, а про Божию Мать рассказывала такую историю, что якобы Она была турчанкой… С самого моего и брата детства она была для нас и няня и бабуся и мамуся. В доме она успевала делать очень многое по хозяйству. Вставала когда в три, четыре или пять часов утра и к нашему «утру» она уже приготовит завтрак и обед. Родители завтракали и торопились на работу, а мы вставали позже, тоже завтракали и убегали на улицу. Она убиралась, мыла посуду и прикладывалась на часок другой поспать, перед обедом она уже опять хлопотала и что-то делала. В обед всё повторялось. И она прикладывалась на часок, другой… Потом садилась за ручную швейную машинку и шила. Сначала я не понимал, что она шьет. Сначала рисовала тонким цветным мылом, потом вырезала из белого сатина какие-то треугольные кусочки по форме утюга и сшивала вместе по четыре таких кусочка, и получался колпачок, как шапочка на детскую головку. Потом сшивались два таких колпачка вместе через небольшой промежуток и еще пришивались хвостики, лямочки, пуговички… Догадались? Приходила незнакомая большая полная тетя и бабушка просила меня пойти погулять. Да, там проходила примерка этого сложного женского изделия. Почему я всё это так хорошо помню, потому что часто помогал ей крутить ручку машинки и вдевал нитку в иголку. Я так натренировался, что скоро и сам начал понемногу шить. Иногда она за глаза поругивала отца, почему-то думала, что он красит усы и брови (теперь-то я знаю, что усы седеют гораздо позже). Он как преподаватель всегда выглядел с  иголочки, а ей казалось, что он делает это по другой причине, парубкует, значит молодится. Когда у нас были пчелы, она просили меня поймать несколько пчел и посадить на колени, чтоб ужалили. Так она лечила ноги. Любила ходить на рынок и приторговывать. Продавала нашитые ей бюстгальтеры, я их потом называл – бугалтеры, продавала что-то с огорода, щавель, укроп, цветы. Когда родители покупали себе обновки, всегда просила и ей купить новую «кохточку».

Швейная машинка.  Она была, как и баян, тоже «Тульская», наверно, сделана по аналогу знаменитого Зингера, но по техническим данным, с ним не идет ни в какое сравнение. Всё равно она ценилась и шила любую ткань, только надо немного подрегулировать натяжение верхней и нижней нитки, чтоб шов был одинаковым и сверху и с обратной стороны. Так я и научился рано шить. Просто шить это не шить, а строчить швы. А шить изделия я начал где-то к восьмому классу. Ушивал отцовские брюки и носил. Первый раз я выпросил у папы его брюки. У него часто менялось очертание живота от того, что периодически пытался бросить курить. Когда он в очередной раз бросал курить, его живот рос на глазах, и ему приходилось, то расшивать, то опять ушивать все свои брюки. Вот он и нашел мне одни тесные для него, но еще приличные брюки. Сначала я ушил штанины понемногу с обеих сторон, лишнее обрезал и даже обметал. Специальная приставка для зигзага уже продавалась и у нас была. Зигзаг она делала паршивый, потому что не игла сдвигалась туда-сюда а ткань. Чем грубее ткань, тем труднее механизму приставки её сдвигать, вот и получался зигзаг не более двух миллиметров. Так вот продолжу о брюках. Я их ушивал, примерял, видел, что всё еще широки и ушивал дальше… Потом отрезал и подворачивал низ. Штанины было ушить легче, чем верхнюю часть. А верхнюю часть можно ушить только сзади, с боков карманы не давали. Получалось, что всё стягивалось назад. Доушивал до своего (примерно) размера, прогладил и был очень рад своим клешоным и модным брюкам. На следующее утро, гордый и модный, пошел в школу… Полпути мне казалось, что я такой пижон в новых брюках, ближе к школе постепенно осознал, что брюки мне все-таки еще сильно велики… В тот день я зашел в класс, уселся за свою парту и до звонка последнего урока так и ни куда не вышел. Потом дождался, пока основная масса одноклассников вышла из класса, встал и быстренько домой, продолжить ушивать дальше. Всё-таки ушил до кондиции и износил их до неприличия.

Бабушка Мария Степановна была папиной мамой и жила в своем родительском доме на ул. Станционной. Она была в противовес Пелагеи Игнатьевне верующей и набожной. Соблюдала все религиозные праздники, еще она ходила в составе женской группы отпевать покойников. В селе это был непременный атрибут похорон. Отпевать, это петь псалмы, молиться и голосить (как бы оплакивать). Она жила со старшим сыном дядей Гришей (старшим братом отца) и его женой т. Таней. Все православные праздники мы проводили у них. Делалось застолье и обязательно с молитвами. Мы тогда уже были пионерами и подсмеивались или скромно молчали. А все светские праздники проводились в нашей семье. На Пасху бабушка Мария всегда доставала из шкафа два яйца и две бутылочки с водой, которые она туда закладывала ровно год назад. Это был важный воспитательный эксперимент. Она говорила: вот бутылочка с освещенной водой и вот обычная из колодца, пробуйте. Да с освещенной водой ничего не происходила, будто ее только что налили, а в другой бутылочке вода отдавала болотом. С яйцами история такова. Освещенное яйцо усыхало, но не пропадало, так и было белым с желтым желтком, а под скорлупой неосвещенного яйца была плесень, от черной до цветной и она пылила. Довольно красноречивый эксперимент, но и его пытались оспорить атеистически воспитанные школьники, типа, серебряный крест обеззараживает воду, а бабушка всегда говорила, что в яйцо крест не засунешь. Она была строгой и даже главенствовала в своей семье, когда все семеро детей жили вместе. Время было довоенное и военное, голодное. По рассказам, картошки в мундирах сварят в чугунке и на стол, больше ничего, ну кроме молока. Все ждут, когда отец (дед Василий) первым возьмет себе одну две картофелины, и сразу семь детских рук уже в чугунке, кто вперед… Но дед следил за порядком, и слишком рьяным доставалось ложкой по лбу.

Арбузы отец всегда покупал по десятку штук. В Мучкап их привозили на бортовой машине и сразу продавали, могли и по улицам проехать, продать. Это происходило в разгар арбузного урожая, поэтому закупались десятками, а то и больше, если около дома продадут. Еще за арбузами ездили в Балашов и Камышин, но это другая история, а я хотел рассказать, как отец делил арбуз. После обеда на стол ставил большой арбузище помытый и протертый и первым делом, большим ножом отрезалась верхняя шляпка. Чем больше арбуз, тем больше шляпка, а под ней попадала и красная мякоть. Шляпка чаще доставалась мне, хотя что там было обгрызать, но кое что было. Потом ловким глазомером папа делал насечки по срезанному краю ровно на пять больших долей. На пять разметить труднее чем на четыре, но нас было пятеро, а значит каждому по большому куску. После я узнал, что это составляет 72 градуса. Однако разметить это полдела, а ровно разрезать это уже почти дело. Дело это есть. Спелый арбуз выдавал себя потрескиванием под ножом и даже трещина могла уйти в сторону и нож за собой увести. Так вот, как ни старался отец, а куски получались не идеальные, детский глаз сразу выхватывал, какой кусок больше получался. Справедливость была таковой, что несмотря на возраст или что еще, куски должны быть одинаковыми, а чтоб не было обидно, кто-то один отворачивался а кто-то другой показывая на кусок спрашивал:  — Кому? Часто отворачивался реже Слава, короче всяко было. Ты же не видишь, на какой кусок показали, а воображение рисует, что начали с большого и тогда кричишь мне и скорее поворачиваешься обратно, посмотреть, что за кусок тебе достался. А указующий себе на уме, он может показать и на тот, что поменьше, кажется. Кажется, — это верно, часто просто кажется что один больше другого, но бывало и явно, когда середина выпуклее или впуклее. Так разыгрывался последний кусок и начиналось пиршество. Хочешь весь съедай, хочешь на день растягивай. Отрезаешь уже поперек куска толстенький ломоть и в рот. А взрослые отделяли кусок от середины на заедочку. На шкурке красной мякоти никогда не оставалось. Это сейчас арбуз едят так, что половина на шкурке остается. Отец от своих кусочков шкурку ножом отрезал как раз по границе белого и красного, иногда и белое прихватывая, но это же совсем не вкусно. Я, естественно, хоть и самый маленький, а съедал свою долю быстрее остальных и показывал надутый живот, да еще выпячивал его, поглаживая, Вот за это Слава и прозвал меня Пузан или Пузырь. Приклеилась кличка на долго. Но арбузное пиршество продолжалось, а глазенки завидущие, не наелись, хотя уже и не куда. Выручала Бабуся Пелагея. Она дарила кусочек от своей доли, а иногда и оставляла добрую половину. Так и баловали. Однако традиция делить арбуз перешла и в нашу семью вместе с розыгрышем. «Кому вот этот маленький кусочек?» А показывают на большой!…

Кулачные бои. Их устраивали всё те же мальчишки постарше, только участниками были мальчишки помладше. И, думаю, что мне тогда было семь-восемь лет. Драться я совсем не умел и даже боялся этого, а показать, что боялся, я боялся. Пары выбирались по всем правилам. По возрасту и росту. Весовые параметры учитывать не было возможности, поэтому прикидывали на глазок. Я оказался в спарринге с Сашкой Жалниным. И даже увидел, что один из его братьев незаметно вложил в правый кулак камешек. Значения этому не придал и не отреагировал вовремя. Дали отмашку и «кулАчки» начались. Что делать? Я зажмурился и, крутя кулаками перед собой, направился прямо на противника. Наверно в этот раз ангелы хранители были на моей стороне. Я угодил кулаком прямо ему в нос, и это с закрытыми глазами… Нос у него был слабым местом, потекла кровь, и бой тут же остановили. Вместо признания меня победителем его братья набросились с упреками, что я нарушил какие-то правила бокса. Позже мальчишкам постарше пришла идея купить в складчину боксерские перчатки, и мы их купили, и бои уже продолжались действительно по правилам бокса, правда эти перчатки быстро перекочевали в многодетную семью и там как то подзадержались, пока не износились до расползания швов. Скажу откровенно, что с тех самых пор, как я разбил нос своему сопернику,  мне не доводилось драться или участвовать в драке за всю свою жизнь больше ни разу. Почему, не знаю.

Колбаса. Эта история о том, как я спас связку из двух десятков колясок колбасы от растерзания голодными мальчишками, хотя, может быть, я в их глазах был не прав. По нашей улице иногда проезжал дядька на лошади с телегой, на которой была такая будка не более крупного сундука с дверцами сбоку. Вот и в тот день он проезжал мимо нашей дружной ватаги, только был он пьян и почти спал, сидя на краю телеги. Лошадь сама знала, куда ей путь держать, дверцы будки были настежь распахнуты, раскачиваясь на ухабах. Большая связка копченой колбасы свешивалась на половину с края телеги, а вторая её часть всё ещё чудом держалась внутри будки. Казалось, что вот, вот сейчас все это съедобное добро выпадет прямо в дорожную пыль. Ребята постарше моментально сообразили, что делать и нас подстрекают: «Бегите, скорее, хватайте колбасу и тащите сюда». Мы бросились вдогонку, кто вперед… Что тогда творилось в моей детской душе, трудно объяснить. Один мальчишка начал меня опережать, и вот я думаю, что он схватит колбасу и все достанется ему и его четырем братьям. Другая моя часть жалела пьяного дядьку, ведь он мог потерять такой дорогой груз. И… и мне тоже хотелось отведать колбаски. Однако, первое соединилось со вторым, а победило третье. Я как закричу: — «Дяааадяааа, у тебя колбаса падает»! Дядя очнулся от хмельного дурмана, увидел всю эту картину своими глазами, подтянул свесившиеся связки, и впихнул их обратно в сундук, закрыв дверцы нашего, неожиданно исчезнувшего, счастья и даже не поблагодарил. Потом на меня обрушились упреки и усмешки старших мальчишек. Да, с их точки зрения, я смалодушничал. Если честно, то так и есть. А ты, читатель, как думаешь?

Деньги детства. Денюшки, деньжата ценились по особенному, доставались разными путями, но тратились разумно и на свои детские дела. Кто ни помнит дедушку старьевщика на лошадке с телегой и с маленькой будочкой или сундуком с разными полезными вещичками. Ездил с улицы на улицу и останавливался в одних и тех же местах. Ждали его заранее и бежали навстречу. Дедушка принимал много всякой старой всячины. Железки, медь, тряпки, макулатуру, кожу и кости, а в замен или денежки давал, как правило, мелочью не более рубля, или на обмен: свистульки, поплавки, крючки, леску и много всякой интересной всячины. Бутылки собрать было не так просто, потому, что взрослые их регулярно сдавали. Была целая премудрость подсунуть бутылки с дефектом, чтоб приемщик его не заметил и куча огорчений, когда он безжалостно отбраковывал или грязные бутылки, или со сколами у горлышка. Мелкие сколы у горлышка подшлифовывали наждачкой. За бутылки можно было заработать два или три рубля. Это уже целый детский капитал. Хочешь заработать больше, — иди колотить тару на базу. База была на тупиковой железнодорожной ветке. Тару сколачивали уже целыми детскими бригадами. Утром получаешь гвозди, молоток свой и колотишь по схеме. Сначала торцевые панельки сколачиваешь, потом бока и днище оббиваешь и две дощечки сверху по бокам. Ящик готов, приступаешь к следующему. К концу смены выстраивается целая стенка из ящиков. Соревновались не просто ради азарта, а ради денежного расчета за работу, хотя азарт возникал сам собой. Самое главное было уберечь свою продукцию до приемки в конце дня. Парни постарше постоянно ловчили, отвлекали и подворовывали у ротозеев их ящички. На таре зарабатывали рублей десять и поболее. Денежки ценились любые и желтенькие и беленькие, и мятые и потемневшие, найденные где-нибудь. Были места, где шанс найти монетки резко возрастал, это деревянные торговые ларьки. Как правило, перед таким ларьком лежал старый потертый ногами деревянный помост со щелями. Вот в эти щели иногда проваливалась мелочь, а достать уронившему, сразу не было возможности, вереница ног на том же помосте, не давала. Мы дожидались закрытия и, вооружившись самодельными кочергами из проволоки, выгребали весь мусор из под настила и иногда в нем находили свой маленький улов. Тратить денежки было огромным удовольствием. Пирожок с повидлом в школьном буфете за 5 копеек это деликатес. Брикет сухофруктов с черносливом и грушей, — это лакомство. Еще покупали мороженое в картонных стаканчиках, конфеты помадки и светло-бежевые брикетики с какой-то сладкой пастой, да и, конечно, брикеты с киселем. Не важно, что крахмал чувствовался, зато сладко. На конфеты подороже или на вафли денег не хватало. Еще надо было на игру оставить…

Детское питание… Редко уходя из дома гулять, брали бутерброд или пирожок, его съедали, не дойдя до места сбора, а весь оставшийся день питались, чем Бог даст. Березовый и кленовый сок, — излюбленный напиток весны, вот только тары подходящей не было. Находили какие-то консервные банки, реже стеклянные и подстраивали к надрезу на березе. Через пару часов возвращались. Если кто другой не перехватил или не упала от плохого закрепления, пили по глотку по очереди. Набухшие липовые почки шли на ура, если в лес ходили. Березовые сережки, те из которых семена формируются в конце мая очень сочные, набирали их во все карманы. Пожевал, сок высосал, жмых выплюнул. Акация дарила целых два продукта, сначала у цветов откусывали внутренний белый кончик, когда выдернешь цветок из чашечки, он сладкий, потом когда появляются стручки с семенами ели их как зеленый горох. Зеленые яблоки это само собой. Из травы в ход шла луговая трава с высокими стеблями. Стебель выдергиваешь и ешь белый кончик, он тоже сладковатый.

Другая трава с мелкими темно-фиолетовыми цветочками росла всюду, её с беленой путали, но это была не белена. У нее тоже сладкий внутренний кончик. Трава с колоритным названием «бзника», хотя ничего подобного от поедания ее вкуснейших плодов, похожих на смородину, не происходило, была хорошей добавкой рациона. Может и забыл что еще, а вот, «финики» деревьев с названием «лох серебристый» (но мы их так не знали , а звали просто финики) заменяли обед и ужин. Финики были в сентябре, а до сентября еще были и полевые культуры. Летом разведывали, где растет горох, и шли тырить. Боялись объездчиков полей, найдя поле, осматривались, забегали поглубже и ложились в горох с дороги не видно. Потом смелели и набивали стручками полные майки, пока не вываливался спереди, и шли «беременные» горохом домой. К возвращению майки заметно пустели, а животы полнели. Кое что оставалось, угощали тех, кто не ходил. Кукуруза молочной спелости, это кайф. А под осень подсолнухи, — непременный атрибут любой уличной ватаги. Яблоки брали из дома, но всегда кто-то просил оставить огрызок побольше, чтоб было что догрызать. Если кто жадничал, маленький огрызок отдавал, то брезгливо выбрасывали, обзывая жмотом. Еслиудавалось со взрослыми побывать на маслобойне, то наедались свежего душистого жмыха от давки подсолнечных семян. Жмых ели и на рыбалке, когда брали с собой как приманку. До сих пор детские привычки напоминают о себе, а может и не зря. Мы инстинктивно ели то, что требовал организм и пополняли свои потребности. Огрызок от яблока практически не оставался… время было другое и цена всему другая.

Погреб. Его начали копать там, где потом сверху планировалась ванная комната и заканчивалась остекленная веранда. В размерах квадрат больше двух с половиной метров и глубиной столько же. Было интересно рассматривать вертикальный срез. Черная земля через полметра сменилась глиной с тонкими прослойками песка. Интересно получилось, на глубине в метр на боковом срезе четко прорисовался черный отпечаток похожий на чей-то след. Долго думали, гадали, как он там мог появиться. Я вертелся вместе со взрослыми и норовил во всем поучаствовать. Копать глину мне было тяжело, и это желание сменялось другим. Когда вырыли до нужной глубины стали мастерить опалубку из досок для заливки бетона. Щебенки как сейчас не было. Кололи старые кирпичи на мелкие кусочки и ими заменяли щебенку. Помню, что долго думали, как навешивать новый ряд досок для того, чтоб заливать выше. Я предложил забить в земляные стены трубки, а потом их оставить для полок. Мою идею одобрили и применили, наверно уже тогда задатки проектировщика во мне проявлялись. Когда стены залили до самого верха, на края уложили несколько рельсов, и между ними на нижние выступы уложили доски. На доски устелили мешки из под цемента, и стали бетонировать потолок. Потом сверху всё застелили толью и набросали большой холм глины. Из веранды устроили лаз с крутыми ступенями из кирпича и всё завершили люком в полу. А в одном месте, где потом запланировали делать скважину прямо из погреба, в потолке, перед его заливкой оставили пустую банку из под краски. Она потом была вынута из бетона и образовалась круглая дырка. Вот через эту дырку после начали бурить скважину, но это уже другая история. Меня удивляет, что отец все спланировал на несколько лет вперед, и это выполнялось по его замыслу. В погребе отец задумал бетонные емкости для солений, и предполагалось, что внутренние стенки будут из толстого стекла. Идея не была доведена до конца. Стекло не нашлось. Сделали просто из бетона, внутри всё «зажелезнили» это тонкая затирка чистым цементом и потом покрыли жидким стеклом. Это, собственно, силикатный клей. Соленья его разъедали. Пришлось отказаться от засолки в этих емкостях и перейти на деревянные бочки.

Скважина. Для её выполнения пригласили специалистов по бурению. Привезли трубы примерно 10 см в диаметре. Сначала через штангу два мужика крутили буром, то и дело его доставали и вычищали землю. Потом  установили высокую треногу с роликом и на верху, опустили первую трубу с бронзовой сеткой вокруг и начали «желонить» Желонка это метровый кусок трубы меньше чем обсадная труба с особым клапаном внизу и острыми кромками. Эту желонку поднимали через ролик на полтора метра и сбрасывали. Она ударялась внутри трубы и набирала в себя грунт. Раз за разом, понемногу желонка углублялась, а труба осаждалась в землю. Желонку доставали часто и выгребали из нее грунт. В трубу наливали воду для размягчения грунта, и так продолжалось несколько дней. Когда первая труба опускалась до земли, к ней прикручивали через муфту новый отрезок и продолжали желонить. Меня просили выгребать грунт из желонки, поскольку там было боковое окошко в которое свободно пролазила моя рука. Думаю, мужики хитрили, чтоб самим не делать этого. Один раз желонка оторвалась от веревки и тогда сделали специальную кошку из вил и опускали ее, чтоб поймать за верхнее ушко… Поймали, достали, привязали. С прохождением водоносного слоя было примерно, то же самое, что и в коллективном колодце. Когда прошли водоносный слой, стали замерять его высоту. Для этого брали сухую веревку с гайкой и опускали до дна, не давая веревке провисать. Потом поднимали и замеряли длину мокрой части. Если мерить из погреба, то до воды получилось семь метров и около трех метров столб воды. А от потолка плюс еще два с половиной метра и того: посчитайте сами. На то время электронасос был в дефиците и нам сделали ручной насос с поршнем и клапаном. Надо было налить воды в трубку и качать рычагом как пожарник. Вода лилась через приваренную сбоку изогнутую трубку. Через три года, когда над погребом уже надстроили ванную комнату, поставили электронасос с трубой и клапаном на конце. Это клапан часто засорялся и переставал держать воду, а насос начинас завывать без воды в крыльчатке. Мы этот клапан часто меняли, изобретали и приспосабливали то с шариком, то резинкой. С шариком оказался надежнее.

Водяное отопление. Это было, когда мне было (каламбур) может восемь, может девять лет. Сначала в доме была такая сложная печка, которая обогревала весь дом. Её дымоходы буквой Г торчали в углу у каждой комнаты. Такую печку заказал отец. Когда её сделали, она горела как чумовая или как паровозная топка. Тяга была бешенная, но постепенно стала дымить, особенно при растопке и влажной тихой погоде. Дымила прямо в комнату, потом её «пробивало», и она начинала гудеть как паровоз. Имею в виду, тяга возвращалась. Чистить приходилось каждое лето. Внизу каждого поворота дымохода был лючек, заложенный половинкой кирпича и замазанный глиной. Эту половинку вынимали и в дымоход вставляли не то пыж, не то ёрш на толстой проволоке и шуровали вверх – вниз, а сажа осыпалась вниз. Её аккуратно собирали в ведро и выносили в огород. Это было прекрасное удобрение. Дымоходов было много и тяга, постепенно, год от года пропадала. Так и пришли к идее водяного отопления. Один старый дед славился на весь посёлок искусством мастера водяного отопления. У него был полный набор всех необходимых для этого инструментов. Тиски, труборез, ножовки, клумб для нарезания резьбы и всякие фасонные принадлежности  – уголки, тройники, муфты, контргайки, пакля и еще газовая горелка и газовые ключи. Наверно мы были последними в его рабочей биографии, потому, что он почти все инструменты оставил нам. А когда делали, он мне рассказывал все, что делал. Его любимой поговоркой было: не можешь, — научим, не хочешь, — заставим. Так он говорил по отношению ко всему, что получалось не с первого раза. Я смотрел, как он отпиливал ножовкой трубы, нарезал на них резьбу большим таким инструментом, в который вставлялись с четырех сторон металлические плашки с зубчиками на конце. Он назывался клумб. Эти зубчики и нарезали резьбу. Меня он просил расплетать льняную веревку и превращать её в пушистую ленточку-паклю. Эти ленточки он аккуратно наворачивал на край резьбы по её ходу, то есть по часовой стрелке и потом пальцем доставал густую масляную краску из банки и намазывал ее поверх пакли. Наворачивал вручную муфту, потом затягивал газовым ключом до нужной глубины. Все эти премудрости, особенно с контргайками я впитал как молоко матери. В жизни пригодилось много раз. Система у нас была без верхней разводки. Почему? Не знаю! Традиционная схема с верхней разводкой и уклонами по трубам была надежнее. Вода нагревается в П образном котле и устремляется по толстой трубе вертикально вверх, потом распределяется по батареям и остывая возвращается по нижней трубе-обратке опять в котел. Наверно было модное нововведение в практике отопления. Наша система работала медленнее и, когда в топке горело хорошо, то вода щелкала где-то под потолком. Это собирался воздух, и его надо было новой горячей воде проталкивать куда-то дальше. Теперь я бы сделал всё по другому. Печка с котлом должна быть в самом низком месте. Стояк должен быть толще и выше. Котел из толстого металла, чтоб долго не прогорал. Есть и другие важные детали.

Выгребная яма. Её мы начали копать, когда отец заказал где-то на юге ванную, унитаз и раковину, ну всё как в городе. Только  стока нет. В огороде между двором и садом разметили круглую в полтора метра яму и начали копать. Тогда уж я оттянулся на земляных работах. Почти всю яму выкопал один и только на глубине не дали этим заниматься. Наверно именно тогда мне на глаза попалась занимательная физика с колодцем через центр земли. Там был такой пример, что если в такой колодец бросить предмет, то он будет как маятник падать то туда, то сюда, пока не остановится в центре земли. Наверно меня этот образ стимулировал на копку ямы. Когда выкопали метров на пять дошли до чистого песка и остановились. Интересно, что круглые стенки грунта не обваливались в отличии от квадратных. Стали её обкладывать по кругу кирпичом на ребро на цементном растворе. Этот колодец до сих пор служит новым хозяевам дома, только верх подновили. На дно набросали хвороста и щебенки. Долгое время все стоки уходили в песок, потом постепенно дно заилилось и приходилось вычерпывать жижу ведрами, примерно таким же барабаном с ручкой на козлах. Делали это мужской половиной семейства примерно раз в три года. А запах…

С ДЕСЯТИ ДО ПЯТНАДЦАТИ

Плотины из снега. Одно интересное занятие ранней весны пропустил по хронологии игр, когда начиналось активное половодье по улицам, но еще вдоль заборов лежал снег. У нас на Заводской это так и  было. Улица идет с уклоном к Станционной, а ширина ее не более10 метров. Заборы (штакетник) с обеих сторон за зиму переметались на проезд, оставляя внутри узкий коридор, что две машины уже не разъезжались. Весной сверху от молокозавода воды талой много протекало. Делали огромные запруды чуть ниже моего родительского дома. Благо снега хватало. Снег притрамбовывали ногами, лопатами, плотину наращивали, сколько успевали. Работали совковыми лопатами и с обеих сторон. Прибывающая вода не давала отдыха и подступала быстрее наших усилий… И вот где-то на высоте плотины около метра, по команде, с двух сторон, дружно раскапывали проход для воды, старались отрыть быстро, пошире и поглубже. В этом тоже были свои премудрости, сначала делали тонкий перешеек, а потом дружно его срезали. Вода большим напором устремлялась вниз и водяным валом шла по дороге… Всей ватагой бежали вслед за валом и бросали в него кораблики-дощечки.

До перекрестка на Станционную, вал не снижая скорости, устремлялся через обочину на огород участка, расположенного напротив нашей улицы. Хозяин того дома, если замечал, выскакивал, бывало и с топором, для острастки и мы разбегались кто куда. А если ни кто не замечал, мы возвращались и строили новую запруду, не меньше первой, так опыт строительства приобретали. Старшие мальчишки руководили младшими и сами, конечно, участвовали, но чаще в заключительной стадии разрушения прохода для воды, потому что от его ширины завесила сила водяного потока. Не обходилось без «рюханий» Кто рюхнется или поскользнется выше голенищ валенок или сапог, с досадой уходил домой, лишаясь новых впечатлений. А если валенок выше калош мочили, то это в порядке вещей. Быстро выдергиваешь ногу из воды, она не успевает промочить валенок. Конечно, ноги промокали, но за весельем даже не замечали такой мелочи. Она обнаруживалась уже дома, когда родители ставили валенки на просушку и грозились на завтра не пускать на улицу. Но наступал новый день и приносил новые занятия.

Лапта и ножички. А как только сходил снег, и появлялись первые проталины размером с хоккейное поле (сравнение для того времени не очень корректное) шли на Берёзово, так звали берёзовский овраг, играть в лапту. Почему именно туда, теперь можно ответить. Там были невспаханные поляны на краю оврага, на них росла трава похожая на газон. Играли с упоением. Иногда мяч улетал в снег или к пашне, добраться до него, надо было пройти по сырой полосе. Кеды старались надеть поновей, но все равно на боках они были уже с трещинами. Домой возвращались с мокрыми ногами. Но впечатлений оставалось на весь год, потому что это занятие можно было повторить только на следующую весну.

Когда весеннее половодье сходило и начинала подсыхать земля, любимой игрой мальчишек были «ножички» или «земелька». Ножики складные были у всех. У младших поменьше, у старших — побольше. Это не было оружием, а каким-то талисманом. Ножик был нужен для всего. Надо палку срезать, обстрогать, заострить… Для игры выбиралось особенное место, где земля еще не просохла, была в меру мягкой, но не проминалась и не пачкала. Чертился круг. Размер его зависел от количества игроков, примерно два метра в диаметре и делился на сектора. Каждый получал свою «земельку» самым честным способом. Кто-то отворачивался, а кто-то спрашивал: Кому? Отвернувшийся, наугад говорил чье-то имя. Новоиспеченный владелец гордо заходил на свой сектор и наводил на нем порядок: или очерчивал его, или сбрасывал соломинки и притоптывал неровности. Потом конались по самому длинному ножу большим и указательным пальцами зажимали нож один выше другого. Последнему, сумевшему удержать нож за кончик, улыбалось начинать игру…

Нож кидали из положения, стоя, держа его за лезвие так, что сделав один оборот, он втыкался в землю. Надо было прицелиться, что бы отрезать по направлению воткнувшегося лезвия от соседа часть земли. При этом, не переступая своей границы дотянуться и до ножа и до внешней его границы. Если нож стоял твердо без большого наклона (должна под ручкой поместится плашмя твоя ладошка) бросающий отрезал кусок земли и стирал ногой старую границу. В процессе игры у одних прибавлялось, у других убавлялось. Землю кромсали до тех пор, пока хозяин клочка мог уместиться на ней своей подошвой и простоять, досчитав до десяти. Баталии разворачивались не шуточные. Соседи с двух сторон старались выдавить среднего, или все дружно нападали на крупного землевладельца. Были мастера и ловкачи, втыкали без промаха, даже в узенький кусочек, чтоб его владелец уже не помещался, тогда он вылетал и становился болельщиком. Игра была долгой, т.к. оставшиеся двое мастеров перехватывали инициативу друг у друга, пока один не побеждал. У игр в ножички были и другие разновидности. Втыкать ножик в землю с ладошки, с головы, с колена, но в эту игру резались избранные, надо нарабатывать опыт и отказываться от других увлечений.

Расшибки. Сразу за ножичками начинались «расшибки». Конечно, её все 50-60-е должны помнить. Игра на деньги: копейки, двушки, трюльники и пятаки, а у взрослых шли в ход беленькие монеты. Чертилась линия кона и линия броска примерно за пять метров от кона. На кон ставили горкой-конусом монеты решкой (цифрой) вверх. Сначала пятаки, на них трюльники и так до копейки доходило. Размен происходил тут же: трюльник кладешь, две коп. забираешь (если игра по копейке). На очередность броска конались так же, пальцами зажимали былинку или тонкую палочку. Расшибок — это единственный кроме монет и самый главный «инструмент» игры — шайба диаметром 4 -5 см. и толщиной3 миллиметра. Увесистая шайбочка получалась, если её выливали из свинца, а то просто находили в металлоломе подходящую. Кидали шайбу навесным броском на кон. Самый точный и ловкий бросок, когда шайба ударялась торцом об землю чуть дальше черты кона и тут же падала не откатываясь. Все кидали по очереди и отмечали место остановки расшибка по передней кромке. Недобросы тоже отмечались и назывались «слепой».

Первым расшибал горку монеток тот, у кого ближе всех к кону был бросок. Все участники окружали стопку плотным кругом и глядели во все глаза во избежание шельмований. Надо было ударом перевернуть монету на орла. Если это копейка, то она сразу забиралась, а если двушка, надо было ее перевернуть вторым ударом. Первый имел огромные преимущества ударяя по всей стопке. Переворачивались сразу несколько монет. Как только от удара не перевернулась ни одна монета, сразу бил второй и так до кого доходило, если оставались неперевернутые монетки. Часто четвертому — пятому уже не доставалось, а «слепые» и не надеялись. Ловкий игрок мог попасть в стопку монет или даже накрыть ее, тогда он забирал накрытые монетки. Деньги гнулись от ударов и становились выпуклыми. Мелкие носили с собой до следующей игры, а те, что покрупней, победитель тратил, возможно, на прессованный брикет сухофруктов, классная вещь, Её грызть можно довольно долго и конфет не надо. Продавщицы ругались на то, что мальчишки расплачивались гнутыми монетами, но поворчав, принимали их. Некоторые приходилось подправлять молотком, аккуратненько, чтоб еще больше не сплющить изображение.

Игра в пасхальные яйца. Эта игра была в ходу только на пасху + 3 — 5 дней. Кусок шифера это позже, а раньше брали половинку коры от ствола липы, она мягче и по ней катятся яйца без грохота. Как правило, ставили на нижнюю перекладину штакетного забора или на кирпичи. Переход к земле подсыпался и сглаживался плавно, чтоб в этом месте яйца не кололись и не кувыркались. Пацаны, да и девчонки собирались с полными карманами яиц. По форме яйца делились на битки и остроносые. Биток имел форму приближенную к правильному эллипсу и катился ровно или с малым радиусом. Остроносые делали совсем маленький радиус поворота и не выкатывались за пределы круга, а то и вовсе катились кувырком. Игрок выбирал яйцо по назначению. Если первый раз катаешь, старались, чтоб яйцо укатилось за круг, который прочерчивали на земле диаметром около метра. Тогда яйцо ставилось на круг в том месте, где оно перекатилось дальше. Второй заход катаний яиц был на выбивание. Выбиралось яйцо с таким овалом, чтоб оно точно докатилось до одного из ближайших яиц. Попал, забирай и пускай еще одно, пока не промахнешься. Яйца, конечно же, кололись, но попадались очень крепкие, такие ценились и их берегли на следующий день. Наигравшись, ели битые яйца, тут же чистили не очень то чистыми пальцами. На это не обращали внимания, вкуснее тех яиц не было ни чего и аромат особый и вкус желтка…

Жёсточки. Для молодого поколения объясняю: это такая самодельная «штучка» из кусочка не более 2 см. кожи с мехом овчины на плоском грузике из свинца. Мех расправлялся во все стороны, кожица пришивалась к грузику как к пуговице. Как ее не кидай, она падает грузиком вниз вроде бадминтонного волана. Ее набивали (ударяя, подбрасывали) внутренней стороной ботинка. Чем пушистей Жёсточка, тем плавней и ровней она взлетает и падает. Были мастера, набивали до ста и более раз. Если не достал ногой, потерял, не поймал рукой, набивает следующий. Если поймал, набиваешь, начиная с ноля. Для игры надевали ботинки из кирзы или сапоги. Ноги играющего отбивают присущий только этой игре, смачный такой характерный ритм. Если нога опускалась до земли, то с приступом получалось, и ритм был уже другим. Иногда играли, не касаясь ногой земли, это посложнее будет, но и тут достигали совершенства. Футболист Пеле в подметки не годился, а делали их сами, находили мех от старого тулупа с длинным и, не зализанным в одну сторону мехом, плющили свинец, гвоздем в нем две дырки пробивали и пришивали обычной ниткой или суровой. Главное, чтоб мех во все стороны торчал. Школьные перемены были заняты жёсточками.

Клека. Это игра очень похожая на городки, только «клёк» всего один, а бита  у каждого своя. На земле жирно чертится главный кон с квадратом и ещё два кона, дальний за семь метров и ближний за пять. Ближний назывался полу-кон. Один игрок водит. Клёк, это отрезок круглого черенка  около 12 сантиметров длиной, ставится в центр квадрата на торец. С дальнего кона, все остальные, по очереди, кидают битой, стараясь сбить клёк. Бита улетает за пределы кона. Если сбил удачно и клеек улетает, то бежишь за битой, а водящий за клёком, кто вперёд вернется. Он должен успеть поставить клеек торцем на кон, до того как ты с битой вернешься за кон. Вернулся быстрее, следующий раз кидаешь биту с полу-кона. Если не успеваешь вернуться, можешь остаться за своей битой и ждать удачного броска следующего игрока, потом возвращаешься и встаешь опять на дальний кон. Сложнее получается выбить оставшимся, если кто-то легко задел клеек и он упал внутри квадрата. Если все промазали, то водящий берёт клеек и кидает по ближайшей бите. Попал, тогда тот, в чью биту попал водящий начинает сам водить. Если не попал, все бегут за битами, и тут кто быстрее вернется. Если водящий успел вернуться и поставить клеек, а кто-то один остался за коном, то он начинает водить Было так азартно и весело, что играли  по нескольку часов. Бывало кого-нибудь так «заваживали», что он уставал «до смерти», но не сдавался. Водящий ставит клёк и смотрит, кто еще не успел вернуться, а они бегут и смеются. Им видно, что клёк не удержался и лежит, значит можно бежать. Досады хватало, чтоб испортилось настроение, но сам виноват, в своей неловкости. Был у нас один неуклюжий парнишка, Сашка Попов по кличке Хаханя. Так вот ему часто приходилось на кону стоять и по долгу вАдить.

Воздушные змеи и планер. Пускание самодельных змеев под облака было одним из «ритуальных» игр детства. Конечно, без старших ребят или взрослых, по началу, не обходилось. Довольно не простая это конструкция для неумех, но все-таки, змей рано или поздно взмывал в небо! Искали на озере прошлогоднюю кугу, это стержень от тростника. Особенно, то место перед коричневым соцветием (или соплодием). Выбирали поровней и подлинней. Его аккуратно разрезали вдоль на две половинки. Брали плотную, но легкую бумагу или выдирали складной лист из тетради. Половинки куги складывали вместе по периметру листа так, что край листа зажимался. Вот не помню, применяли ли клей, но торцы куги выступали за край листа на 1 см. и их туго обматывали ниткой. По диагоналям тоже прикладывали половинки куги и обматывали на углах. К центру листа и верхним углам привязывали нитку, образовывая треугольную пирамидку. За нижние углы просто вязали петлю по дуге, к которой привязывался «хвост», как правило, из женских чулков. Длина хвоста достигала 3-4 метра и создавала противовес напору ветра. Катушку нитки № 20 привязывали к середине ниточной пирамидки. Змей готов.

Уходили в поле, искали место повыше и более открытее, без столбов с проводами. Естественно, день должен быть довольно ветреным. Держишь змея на коротком поводке и бежишь навстречу ветру! Ветер подхватывает «парус» змея и поднимает вверх. Постепенно отматываешь катушку, и змей набирает высоту. Правильно выбранный угол наклона и вес хвоста держит змея почти вертикально. Если хвост легкий, змей начинал играть хвостом и крутиться на ветру. Брали с собой в запас пару чулок для регулировки. Соревновались, у кого выше поднимется, отпускали и натягивали нить, давая змею поиграть. Потом слали ему «письма». Четвертинку тетрадного листа прогрызали в середине, протаскивали через катушку и поднимали, сколько рука достанет вверх по нитке. Ветер своим напором двигал этот кусочек бумаги вверх, пока письмо не достигало верхнего узла. Письма утяжеляли змея, и если ветер ослабевал, змей начинал медленно спускаться. Надо быстро наматывать нить и бежать против ветра, чтобы успеть ее намотать на катушку. Бывало, нитка обрывалась и путалась. Вязали узлы и пускали снова. Половина дня незаметно проходила в запусках и полетах, потом, в оставшееся время дня разбор полетов и впечатлений. Один раз мой старший брат Слава уговорил отца на змея в виде четырехгранной призмы размером с газетный лист, вот только чем закончилась эта эпопея, к сожалению не помню. Но как его собирали, это припоминаю. Так было увлекательно, что, став отцом, со своим старшим сыном, когда ему было лет шесть, мы сделали змея и пускали его на поле напротив дач. Дело кончилось тем, что ветер начал стихать, а змей плавно опустился. Я послал сына за змеем, он его долго искал, а слепни уже охотились за открытыми частями тела. Слышу, плачь. Пришлось бежать на выручку, бросив нитку на спутывание о молодой подсолнух … Сейчас просто продают змеев из тонкой цветной ткани разных размеров и конфигураций, но нет того азарта, когда все делаешь сам.  Однажды в шестом классе на летних каникулах ездили в детский лагерь под Тамбовом. Там были различные кружки по увлечениям. Мы с друзьями выбрали авиамодельный кружек. Я начал делать легкий планер с широкими крыльями, обтянутыми папиросной бумагой. Очень старался делать аккуратно. Крыло могло перекоситься. Получилось неплохо. В конце устроили смотр авиамоделей с запуском и демонстрацией. Самое неожиданное произошло именно с моим планером. Он поднялся на такую высоту, что когда сдернули нитку, планер так долго парил, что его унесло за пределы поляны, и исчез с поля зрения за деревьями. Сразу после смотра мы снарядились его искать. Ушли в том направлении, куда он мог улететь, но так и не нашли. Было жалко, но увлекшись лесом, переключились на его исследование.

Велосипедные страсти. Велики были не у всех и те, что были, — родительские, поэтому мальчишки ценили свою технику более всего прочего. Если были на речке, заводили колеса в воду и периодически поливали покрышки водой от перегрева. Нельзя сказать было ли это полезным велосипеду, но так считалось. В жару старались непременно в тень его поставить. Стоянку из велосипедов сооружали «шалашом» два велика ставили, опирая друг об друга, цепляя рулями. Остальные просто прислоняли с обеих сторон. Получалась такая большая встречная баррикада, что до внутреннего велика не доберешься, пока не возьмут наружные. Ремонт велосипедов проводили в любых условиях. И цепи укорачивали на звено, если растягивались, и подшипники меняли и смазывали трущиеся места солидолом. Колеса правили от восьмерок путем перетяжки спиц. Клеили проколы принадлежностями из велоаптечки. Меняли покрышки. На дамские велосипеды ставили покрышки от мужских велосипедов, обрезая кусок покрышки и ставя ее внахлест. Такая покрышка служила не больше недели, но и это хорошо. Премудрости с ниппелями разные были. Ниппель можно перевернуть. Обязательно послюнявить, потом качнуть разок, тогда совсем не спускает воздух.

Были мастера на все руки, собирали велик буквально из ничего. Найти в утиле старую раму, пригодную для сборки велосипеда, тогда было не просто, но все-таки, находили. Остальное дело техники, в культмаге и хозмаге были отделы по велозапчастям. Недостающие детали покупали или обменивали. Шкурили красили, собирали все остальное по частям. Такой велик считался «военным». Два велосипеда спаривали в один тандем и выезжали на пару часов показать класс. Потом эту каракатицу разбирали и опять делали два велосипеда, менялись рулями, приделывали рули-баранки от «газонов». Обмотать руль изолентой, это как тюнинг в наше время, только раньше этого слова не знали. Часто не было педалей, только ось торчала, тогда приспосабливали кусочки дощечек, сверлили дырку под ось, точнее прожигали, и проволокой контрили с торца. На оси (втулки) переднего и заднего колеса надевали тканевые ремни кольцом. Такой ремешок при езде все время натирал ось до блеска. Ломались передние вилки, бывало и такое, тогда шли на маслозавод или к знакомым сварщикам просили заварить. Дяди сварщики ни когда не отказывали в этом пацанам.

А игры на велосипедах были самыми разными. Салки — догнать и коснуться передним колесом на ходу догоняемого велосипеда, падения трудно избежать, если удирающий делал маневр на сторону, с которой его догоняют. Дурачились, объезжая передним колесом кирпич, а задним не наезжали. Рулили ногами, ездили «без рук». Переворачивали переднее колесо на 180 градусов на малом ходу. Умудрялись задом ехать и рулить, то есть велосипед едет передом, а ты на нем сидишь задом и где привычно была правая рука, теперь оказывалась на левой части руля. Надо было мозги выворачивать, чтоб в нужную сторону руль поворачивать. Велосипед с рамой для мальчишек, не достигших определенного роста, был проблемой. Надо было выбирать стиль езды. Через раму не удобно, натирает некоторые места, да и ушибиться можно. Тогда ездили под раму. Это тоже неудобно, велик все время криво едет и сам кривой как зюзя… Штанину правой ноги закатывали до колена или под носок заправляли. Подрастая, старались на седле сидеть и опускали его, как можно ниже. Сидеть на седле и доставать педали считалось показателем твоего возраста и роста. Старались изо всех сил доставать до педалей, и концами носков крутили педали, ерзая по седлу из стороны в сторону. Если пока еще не доставали, поворачивали седло боком, чтоб не упиралось в зад. На раму накручивали тряпку для мягкости и вперед! Виртуозы ездили еще и сидя на багажнике. Малышей возили на раме, кто поболее, его на багажник сажали. Умудрялись втроем и даже вчетвером ехать. Если у сидящего на багажнике ноги доставали до педалей, он помогал крутить. Или сам с багажника крутишь, один на раме, один на седле, а тот, кто на седле может и рулить, четвертого самого мелкого сажали на руль. Это небезопасно, но ездили. Особенно, когда собирается вся улица ехать на Ворону.

В хозяйстве велосипед был «тягловой лошадью». Мешки с отрубями, зерном возили по три за раз. Один под раму, другой на раму, третий на багажник… Конечно, катили вручную. Тяжелый предмет типа газового баллона ставили на педаль и вязали к раме, наклон рамы на себя обеспечивал равновесие. Длинные доски привязывали к раме под руль, можно даже ехать и крутить педали. Прикручивали второй багажник над передним колесом… Два ведра с водой дужками на изгибы руля, пальцы просовываешь под дужки и везешь пешком от колодца до дома. Мужики делали прицепы — тележка на оси с двумя колесами по сторонам. Еще немного о тюнинге. Цветной проволокой обматывали по две спицы, получалось при езде что-то типа веера. Зеркало заднего вида от мотоцикла или мопеда крепили к рулю, ставили антенны-усы от передней втулки в стороны, вверх. Заводские штампованные значки на великах были из тонкого металла с разным цветом раскраски эмблем и надписей — аббревиатуры, которую непременно расшифровывали. ХВЗ (Харьковский велосипедный завод) — хватит возить засранцев. ПВЗ (Пензенский…) — пидоров возить запрещено и так далее.

Рыбалка. Мучканы, — рыбаки с детства! К рыбалке готовились загодя. Крючки, леску, поплавки выменивали на вторсырье у дедушки старьевщика, который разъезжал на лошадке с телегой по улицам Мучкапа. Учились у старших вязать крючки особым узлом с навивкой и петелькой. Выбирали в лесу из орешника самые ровные тонкие и длинные стволы, высушивали в подвешенном состоянии. Компании из рыболовов подбирались самые разные, но это не так важно. Мы на Заводской ездили на велосипедах на Ждановский пруд за карпом. С вечера всё привязывали к велику так, чтоб удилища не свисали сзади слишком низко, не касаясь земли, а спереди не мешали рулить, проверяли велосипед в маневренности. Вставали в 4 утра, или до света, собирались в условленном месте. Старшие устанавливали правило, кто за кем едет, для того, чтоб задние не отставали, а передние не вырывались. Замыкающий следил, чтоб ни у кого ничего не упало. Ехали мимо посадок и полей без привалов по времени около часа. Когда добирались до пруда, уже вставало солнце. Какой-то особый дух присутствовал во всём этом ритуале. Почему-то брали молочные бидончики для рыбы, и они гремели всю дорогу, звякая о раму. Наверно потому, что они уже, чем ведра, а мешочков тогда еще не было. Места ловли то же выбирали старшие ребята. Эти места отмечены рогатинами и слегка благоустроены. Вообще этот поход был для меня первым, потому и запомнил во всех деталях.

Разворачивались торопливо, но тихо, кто заговорит погромче, тут же одергивали. Удочку надо было раскрутить от лески, насадить червя и закинуть. Проверить глубину от дна до поплавка, дело не простое, это надо кожей почувствовать. Поплавок не должен лежать или легко отплывать в сторону. Посматривали на соседей, какая у них глубина. Но клев именно в то самое утро не давал долго примеряться и даже развернуть вторую удочку. Карп шел без отбоя. Слышны были только поплёвывания на червя, да легкие шлепки забрасываемой лески. Иногда, карп у кого-то сорвется или уйдет у самого берега в траву, слышались возгласы «ушел гад». Бидончики наполнялись с разной скоростью, кто успевал забросить и ловить двумя, тремя удочками, на него с завистью поглядывали как на матерого рыбака. Поодаль мужички ловили «балалайками», тихо и спокойно посиживая на берегу, раз от разу проверяли, вытаскивая леску с десятью крючками, на которых одновременно крутились по 5 — 7 карпов покрупнее ладошки.

Иногда кто-то вытаскивал зеркального карпа по локоть, и мы сбегались посмотреть и потрогать его большую и редкую чешую. Но за это время чья-то удочка начинала медленно отплывать на буксире попавшегося карпа, а у кого-то поплавок вовсе исчезал, и ему тихо кричали: «У тебя сидит, тяни». Спутать лески стоящим рядом рыбакам было проще простого, старались кидать в одно и то же окошко среди травы. А то бывало и карпы путали «карты», тогда вытаскивали оба свои удочки и на берегу распутывали, выясняя на чьем крючке рыба. Клев стихал как по команде, и наступала фаза терпеливого выжидания и редкой поклевки. Терпение быстро заканчивалось. Оставляли по одной удочке, так на всякий случай, и приступали к подсчету улова. Капов высыпали, точнее, выливали вместе с водой на траву и обратно кидали в бидончик, считая, по ходу примеряли на ладошке размеры и показывали всем крупных. Поднимался ветер, явный признак возвращения домой. Сматывали последние удочки, высыпали оставшихся червей под берег, ели краюхи хлеба, прихваченные с собой. Обратная дорога была почему-то всегда короче. А дома родители были рады возможности пожарить карпов и карасей. Самый вкуснейший аромат и хрустящие бока с румяной поджаренной корочкой не давали шансов оставить не съеденными хоть малую часть деликатеса.

Еще одна история с колодцем. Она произошла, когда мне было, может 12 лет. Мы заигрывались и забывались и забывали обо всём, время летело быстро и незаметно. Вот и я тогда забыл о наказе отца вернуться домой в семь часов вечера. Вот и восемь и девятый час пошел. Смотрим, от колодца к нам направляется мой папа. Подошел, поздоровался с мальчишками и говорит мне: — «Ты слышал, как я тебе кричал»? – Нет, не слышал. – «Давай-ка иди к колодцу и громко кричи мне оттуда, как я тебе кричал: Папа иди домой»! Мальчишки хихикают, а я, потупив голову, побрел к колодцу, встал там и тихо так кричу: — «Папа, иди домой»! – «Разве так я кричал, а ну кричи громче»! Мальчишки уже смеются. Кричу немного громче: — «Папа, иди домой»!! Папа: — «Кричи ещё громче, как я тебе»! Кричу изо всех своих сил. Отец мне: — «Иди теперь сюда». Пришёл. Он спрашивает мальчишек: «Все слышали»? Да, слышали и уже ржут. – «А почему же ты меня не слышал»? Конечно, он был не совсем прав, не учёл, что мы были в своем детском, азартном настроении и не только я его не слышал, но и мальчишки. А когда я ему кричал, все внимательно ждали этого, чтоб еще посмеяться. Вот такая эта поучительная история. Потом мы это дело с братом исправили. Он нашел какую-то трубку с палец толщиной и дул в неё как в горн. Получалось очень зычно и слышно издалека. Так он меня прямо со двора зазывал, что пора на ужин, и ходить к колодцу звать меня домой уже не приходилось.

Детское оружие и кое-что еще. Первая шпага мальчишеского детства — ровная, упругая хворостина. Потом доводили ее до «совершенства», — находили чуть толще, шкурили, обматывали ручку веревкой или матерчатой черной изолентой, дырявили крышку от банки и надевали её у самой рукоятки, закрепляли, как могли. Она, конечно, болталась и выглядела не по мушкетёрски. Кажется эфес, называется. Проволокой делали дужку вокруг пальцев. Те же операции проделывались с мечем из доски, только там строгали края, добиваясь схожести, напоминающей заточку, иногда обивали тонкой жестью, а это уже травмотично и страшновато, если у твоего «врага» такой.

Лук со стрелами, это уже поинтересней будет… Надо было хорошую палку ветлы найти, метра полтора длиной, около3 см. в диаметре и придать ей форму плавной дуги. Умудрялись так высушивать. Под тетиву подрезались косые бороздки на концах. От качества веревки и натяжки очень многое зависело. Находили хорошо скрученную веревку типа бельевой. Натягивали вдвоем, завязать напружиненный лук не так-то просто. Стрелы, — всё те же хворостины, только хорошо просушенные и ошкуренные до бела. Наконечники крутили из консервных банок, это уже подлинное искусство, некоторые еще запаивали край оловом и подливали каплю свинца в кончик конуса. Оперение – среднюю часть настоящего пера от гуся прорезали вдоль по сердцевине и подвязывали половинки нитками с боков, так что стрела была «боевой» летела ровно и в дерево втыкалась только так. В летнем лагере делали деревянные кинжалы из сучка с изгибом, получался турецкий кинжал. Один такой у меня старшие мальчишки выпросили, отдал.

Рогатка — атрибут настоящего (крутого) пацана. Её тоже делали по всем правилам: рогатина должна быть симметричная под 30 градусов примерно ручка ровная на 4 пальца. Круговые бороздки для резинки, а иначе она соскочит, аккуратно вырезались в коре на концах рогатины. Резина от медицинского жгута самая крутая, но и была она не у всех ребят. Мне и теперь непонятно, где доставали, может родители рыбаки или в аптеке покупали. Резинка от трусов – жалкое подобие и у кого видели, — смеялись. Вдоль резиновой ленты отрезали полоску шириной полтора-два см. Завязывали обмоткой нитками с натяжкой. Кожица по форме эллипса в меру эластичная с дырочками с двух сторон еще одна обмотка резинки у кожицы и рогатка готова. Можно ошкурить деревянную часть или узор пропустить. Стреляли шариками из глины, реже от подшипников. Глину находили пожирней и накатывали из неё шариков чуть больше чем крупная косточка вишни. Кто больше штук накатал, у того больше штук патронов. Когда они высыхали, насовывали в карманы и вперед за воробьями. Сейчас, конечно, жалко, а тогда об этом мало кто думал. Добывали кошкам корм. Хотя бы раз сшибить воробушка с 3-5 метров- дело чести. Девчонки плакали и жалели птичек, но только не мы. Сейчас могу признаться, что мне тоже было жалко убивать, но я охотился, целился и стрелял наравне с другими. Правда так ни разу и не подстрелил. По хвосту или оперению попадал, но они улетали.

Плавно от лука со стрелами переходим к огнестрельному оружию. Пугач, это конечно, не оружие, просто ручная хлопушка с микровзрывом. Правда палец оторвать мог только так, при неумелом изготовлении и обращении с ним. Медные трубки от моторов из металлолома были как раз для этого очень подходящими. Один конец трубки сплющивался, заворачивался и загибался на 3 сантиметра под прямым углом к трубке-стволу. В трубку подливался1 смпо длине трубки свинец. Затем нужен был хороший гвоздь. Он так же загибался под прямым углом у шляпки на те же 3 сантиметра, остальная часть гвоздя должна почти плотно входить в трубку и еще торчать немного. Четырехгранный кончик гвоздя зашлифовывали до конуса. На оба загнутых конца кольцом надевалась тугая резинка. Если гвоздь оттянуть и поставить его немного наперекос стволу, то при нажатии на резинку в сторону ствола перекос выравнивался, и гвоздь с силой влетал в ствол, ударяясь о свинец. Надо было сделать десятка два холостых «выстрела», чтоб гвоздь набил в свинце углубление. Пугач готов. Со спичек одна за другой счищались прямо в ствол головки. Десяти штук было вполне достаточно. Сера тщательно разминалась этим же гвоздем. Пугач заряжен. Резинка с гвоздем оттягивалась и ставилась на перекос, — пугач взведен. Осталось надавить на резинку, отведя руку в сторону. Хлопок был как при выстреле ружья. По соображениям техники безопасности можно было просто кинуть пугач в сторону. Резинка срабатывала от падения. Основание пугача в месте микровзрыва усиливали изолентой слоев 10 наматывали. Тогда и пальцы целы и пацаны довольны, «стреляя» из руки.

Если пугач детская забава, то поджиг, это уже огнестрельное оружие наполеоновских времен. Делали их с еще большей тщательностью. Из хорошей доски вырезали деревянный пистолет с ложем для ствола. Некоторые «оружейники» достигали сходства с ТТ или другими марками пистолетов. Ложе делалось или по трубке (упрощенный вариант) или шире и глубже. Тогда еще свинцом заливалось с обеих сторон и сверху. Хорошо подходила трубка от полого толкателя клапанов из тракторного движка. В ней треугольным напильником делался аккуратный запил, и гвоздем пробивалась дырочка менее1 мм. Когда ложе заливалось свинцом, в дырочку закреплялся гвоздь, чтоб получилось отверстие для пороха или серы. Для спички-запала около отверстия сбоку вбивалась маленькая скобочка из проволоки. Поджиг готов.

Этот «прибор» заряжался уже порохом. Одного сантиметра пороха в стволе уже было достаточно, главное, чтоб дырочку закрыл изнутри. Затем вбивался пыж. Да, шомпол делали из круглой палочки. В запальное отверстие так же засыпался порох, головка спички его собой прикрывала и удерживала от высыпания. Стреляли в основном, холостыми. Ну а если гвоздиками, то по мишени начерченной мелом на двери сарая. Целишься и спичечным коробком второй рукой чиркаешь по головке. Через полсекунды происходит выстрел или осечка. Причин осечек несколько, сера или порох в запале не дошли до дырочки, сырая сера, порох в стволе не дошел до дырочки или его пыжом умяли глубже. Рисковые ребята засыпали по 2-3 смпороха, это была уже «пушка». Признаюсь, у меня было три разных по размеру поджига. И все их я сделал собственноручно, эдакий оружейный мастер. Один из них Кочетков замылил, другой старший брат Слава выпросил, третий я спрятал на чердаке дома, так спрятал, что потом и сам не нашел его. Родители ругали, пугали милицией, да мы все равно делали. У Стеньки Пугачева таких не бывало. Старшие поговаривали про обрезы от ружей, но до этого дело у нас не доходило.

Спорт, волейбол, перекладина были в большом почете на нашей улице. Всегда старшие увлекали младших и всё делали сами. Первое, что было сделано, разбита волейбольная площадка, врыты столбы и куплены сетка с мячом. Играли командами иногда с судейством. Младших расставляли между старшими для подстраховки. Азарта было предостаточно. С моим участием делали щит и баскетбольное кольцо. Я тогда нашёл все необходимые детали в металлоломе для того, чтоб изготовить кольцо с креплением. У знакомого дяди сварщика все это сварили и приспособили к заранее сколоченному щиту. Играли в одно кольцо, правило простое, довести мяч до дальнего края поля и потом можно двигаться к кольцу. Еще играли  в набор очков. Первый раз кидаешь от черты за пять метров, ловишь мяч после отскока, кидаешь второй раз и ловишь до того как он упадет на землю, кидаешь третий раз. Если все три броска удачные, то 3+2+1 = 6 очков твои. Перекладины мы называли турниками и делали их сначала в мете общего сбора мальчишек, а потом и каждые родные братья делали их у себя во дворе или перед домом. Первый наш со Славой турник вкопали рядом с телеграфным столбом и оградой. Натянули растяжки из проволоки, стержень – рулевой вал от комбайна, как раз подходил и по длине и по диаметру. Чтобы делать простые приемы — полумесяц,  переднюю и заднюю склёпку, ремни на руки не надевали, а вот крутить солнце, — надевали в обязательном порядке. Подтягивались по 20 — 30 раз, крутились на одном колене и руках, делали передний и задний подъем с поворотом и выжим. Один раз я, поев оладий, полез на перекладину, не придав значения остаткам масла на руках. Не зря гимнасты подходят к ящику с магнезией и натирают ей ладони. Мы тоже натирали, только мелкой пылью с дороги. Раскачался и начал делать склепку, через секунду я уже летел по дуге шеей и спиной вниз к земле. Ударился сильно, все тело сковало, и невозможно было даже вздохнуть. Еле-еле очухался, поднялся и побрел в дом, сдерживая слезы от боли. Один позвонок на шее у меня с тех пор торчит не как все. Солнце я начал крутить раньше других мальчишек и гордился этим.

Мотоцикл с коляской, «Урал» у нас появился, когда я был, может в пятом, шестом классе. Первым на него сел, конечно, Слава. Отец ему доверял водить, и они вместе получили права на мотоцикл. Я просился на заднее сиденье, но сначала усаживали в люльку. Всё зависело от семейного расклада. Если ехала мама, то место в коляске её, если три мужичка, то моё. Если вдвоем и через год, я уже сидел на заднем сидении. Постепенно, понемногу, всё чаще, мне позволяли рулить, когда выезжали за пределы посёлка и по полям. Однажды осенью мы со Славой поехали в колхозный сад за антоновкой. Уже прошел слух что охрану с урожая сняли и можно было набирать сколько хочешь. У Славы еще не было прав. Яблок набрали полный багажник, на обратнм пути не успев отъехать от сада, нас догоняет милиция, то же на мотоцикле. Слава попытался от них оторваться, но застрял в первой же луже. Получил по шее и за мотоцикл сел милиционер, сказав, пусть отец приходит разбираться, а мы побрели домой пешком. История принеприятнейшая, но отец ее решил на следующий  же день и даже яблоки остались в багажнике. Один раз отсоединили люльку, и Слава выехал как байкер. У него это получилось, а у меня нет, тяжел был для меня Урал и страшно трогаться с места и останавливаться страшно, ноги до земли доставали, но крепко не стояли. Позже я возил бабусю на рынок и потом забирал её от туда, в люльке, конечно. Так осмелел, что начал поднимать люльку на ходу. Этому я научился на свеклопункте, там как на аэродроме все ровное, только из земли, укатанной большими катками. Набираешь скорость до 30 км в час и закладываешь вираж на люльку, как только она отрывается от земли, немного выравниваешь руль и едешь в таком положении столько, сколько надо. Мальчишки мне завидовали. Позже появилась машина, а наш Урал долго пылился в сарае, пока отец не нашёл покупателя. Перед этим его помыли, зарядили аккумулятор и завели. Завелся быстро. Поехали за село, прокатились и вспомнили молодость. Где он теперь, кого возит или стоит и ржавеет, мне не известно.

Пасека. Не знаю как, но отец надумал завести пчел, когда Слава был в десятом классе. Наверно помощник в этом деле был необходим. Слава действительно помогал папе во всех пасечных делах и совсем не боялся пчел, часто хвастался, сколько пчел его укусило при осмотре ульев. Сначала купили три улья стареньких вместе с семьями и начали изучать это сложное дело. Отец выписал журнал «Пчеловодство» и читал его регулярно. Вел журнал и наблюдения. Но вначале начали строить омшаник. Омшаник это полуподземное сооружение, где пчелы зимуют. Строили опять же сами. Выкопали яму 3х4 метра и больше метра глубиной, выложили стены из кирпича до уровня земли, а выше возвели из бревен, крыша из шифера. Не все помнится, я помогал из далека, поднести, отнести, подымить. Если бы отец чаща рассказывал, что делал, то и запомнил бы больше. Еще сделали разборный щитовой домик для выезда на медоносы. Год за годом пасека росла и выросла до 15 ульев. Это уже не мало, нужен присмотр и постоянная забота. Мне доставалось мед качать. Я стоял на медогонке и раскручивал рамки с медом то в одну, то в другую сторону и слушал как медовый дождь барабанит по стенкам медогонки. Аромат сумасшедший. Наедались меда от пуза или пока не склеивалось… во рту. Часто смотрел, что папа делал с пчелами при осмотре. Нравилось выскребать маточное молочко из маточников. Меда становилось больше. У отца было пять фляг по 50 литров и они наполнялись, еще и в банки наливали. За медом к нам люди шли сами. Отец всегда давал с походом, наливал под завязку. Мед хранился долго и всегда был разного вкуса и по-разному засахаривался. С гречихи он был темным, почти коричневым, с подсолнечника засахаривался крупными кристаллами, что горло обжигало. Во время качки пили мед на спор, кто больше за раз выпьет. Конечно Слава в таких спорах побеждал, чуть не литр выпивал. Один год хранили пчел в саду, укутав их щитами и листьями, потом снегом засыпали, я еще предлагал трубку к леткам ставить и сделали. Как тогда перезимовали, не помню. Поездки на пасеку всегда сопровождались большими хлопотами. Надо было каждый улей раскрепить и щели подмазать глиной и зажимы приделать. Грузили на бортовую машину после захода солнца и ехали за 15 – 20 км. на подсолнух или гречиху, или просто разнотравье. Ставили в посадках недалеко от оврага или пруда или поля. Приезжали уже ночью, а на следующий день ехали наводить порядок, ставить домик, обживать место. Как бы ни было, а опыт мне передавался. Вот завел же пчел, только не ухаживаю, как требуется, все хочу, чтоб они сами выживали и мёд приносили, а так не бывает без большого опыта. Отцовская пасека перестала существовать вместе с его уходом в мир иной. Дело было осенью, пчелы оставались не укрытыми, Слава жил в Уварово, а я в Тольятти. Наступила зима, и некому было снести пчел в омшаник. Вот так все и кончилось…

С ПЯТНАДЦАТИ ДО ВОСЕМНАДЦАТИ

Улица Станционная, — самая первая, а значит самая старая улица в Мучкапе. Она связана с появлением железнодорожной ветки Тамбов – Балашов. В те давние времена на каждой станции построили водонапорные башни. Все они похожи одна на другую и сделаны были по одному проекту. Но это был красивый проект. Башня на Станционной построена из красного кирпича и выглядит как трехэтажная. На каждом уровне имеется поясок с отливом для воды и красивые арочные окошки с выступающими наличниками из этого же кирпича, еще по периметру кладки выполнены выступающие и западающие кольца. Верх башни венчает круглый карниз и купол из оцинкованного металла с молниеотводом. Внутри на самом верху был установлен огромный бак для воды. Этой водой заправляли паровозы, а как только ушёл в историю последний паровоз, то и башни утратили свое прямое назначение. Мы часто собирались по вечерам около этой башни, а еще на бревнах около родительского дома моего отца и его старшего брата Григория. Пожалуй, на бревнах было интереснее, детские посиделки всегда сопровождались играми. Помните: Я садовник из Берлина, посадил я много роз, все цветы мне надоели кроме … незабудки, и показываешь на приглянувшуюся девочку, дальше её очередь быть садовником. А еще одна игра: Да и нет не говорить, черное с белым не носить… Вы поедете на бал? Поеду, какого цвета ваше платье? Че.. ой красное. А ты будешь танцевать? – Нет! Сказал «нет» — вылетаешь из игры. Испорченный телефон, это когда ведущий говорит на ухо первому слово, чтоб другие не услышали, а дальше из уха в ухо шепотом, да еще и скороговоркой, чтобы тот, кому говоришь, не понял ничего. Когда дойдет до последнего каждый вслух произносил, что услышал и чем больше искажений от начального слова, тем смешнее. Хохотали до упаду, а кто-то, — до слез, и не могли остановиться. Тогда переключались на хохотавшего и показывали ему шевелящийся мизинец. Венцом посиделок могла быть игра в бутылочку с поцелуями или рассказы о страшилках, когда дело близилось к полночи. Беспокойные родители, как стемнеет выкрикивали своих деток и те по одному уходили, а самые стойкие засиживались и за полночь. Я ездил на станционную на велосипеде и возвращался едва разглядывая дорогу.

Страшилки. Всегда кто-то из старших мальчишек рассказывал «страшные истории» выдавая их за реальные события… Не проходите под столбом с подкосом, а то свалится кошелка сверху прямо на голову и задушит. Один мужик ночью прошел под столбом на углу у старой сберкассы, а утром его задушенным нашли. Другой мужик поздно возвращался домой, а за ним свинья увязалась, глаза у ней огнем горят. Мужик у самого своего дома выломал штакетину и начал свинью отгонять и дубасить, на другой день смотрит, а его соседка бабка вся побитая и забинтованная… Третий мужик шофером работал и подвозил молодую женщину, она все время напротив кладбища выходила, а один раз он поздно домой возвращался, она стоит у дороги и опять голосует, села в кабину вся лохматая, под ногтями грязь, в зубах кость застряла, платье все в земле и порвано. Шофер её спрашивает: «Ты что мертвецов ешь? — ДАА, ЕЕЕМ!!!» все вздрагивают, а кто слушает второй раз, те смеются. Перевертыши — излюбленная тема. Чаще, по рассказам, бабки в свиней оборачивались, реже мужики в козлов или волков… Про кладбище небылиц хватало на многие летние вечера. Как над могилами свет видели, или скелет поднялся. Случайно могилу раскопали, а скелет лежит лицом вниз. Нашли череп с длинными волосами, за них схватились, а череп покатился. Есть такой нож, который будет приставлен острием к груди того, кто до него коснется, и как ни старайся его оторвать, ничего не получится, до тех пор, пока за нож не схватится кто-то другой. Потом всё это повторяется с тем другим человеком… Самая страшная история, которую все знают, вот эта. В черном, черном, пречерном лесу стоял черный, черный, пречерный гроб, а в этом черном…     … лежал черный, пречерный мертвец и у него не было одной руки… и он как закричит:   …отдай мою руку!!! Всем страшно, девчонкам особенно.

Мучкапский вокзал и железные дороги. Кто не ходил в детстве по мучкапской железной дороге в ту или другую сторону от вокзала, тот что-то потерял, но думаю многие ходили… В сторону Романовки доходили в соответствии с возрастом, сначала, маленькими, до Березовского моста. Таким он нам тогда казался грандиозным инженерным сооружением. В половодье с него смотрели вниз на бурлящие берёзовские потоки, летом спускались по откосу на сухое русло и шли по низу оврага мимо аэродрома и дальше. Позже осваивали более дальние походы по шпалам. Там, где кончались дома Мучкапа и чуть дальше по разговорам, был тоннель. Ходили слухи, что в крайнем брошенном доме под большой печкой существовал тайный лаз и, вооружившись лопатой, шли туда, откапывали с метр в глубину. Когда стучали по дну ямы, что-то гулко отдавалось снизу, и интерес к открытиям не угасал. Но сколько не рыли, так и не дорылись до лаза, стенки осыпались. На великах вдоль железки ездили до села Ольшанка и назад. Тропинки ровные были, но узкие и вогнутые от велосипедных колес с травой по краям, руль надо было держать уверенно, а иначе может занести на край и тогда не избежать падения. Пешком по шпалам ходить интересней, но надо постоянно подстраивать шаг под ритм шпал. Только малышам, да девчонкам расстояние между шпалами подходило, а тем, кто постарше приходилось семенить ногами или придумывать переменный ритм. Проще было один раз наступать между шпал, а другой раз на шпалу, но только если гравий был вровень с верхом шпал. Тренировались балансировать, идя по рельсу, получалось не у всех, равновесие теряли, благо не высоко соскакивать.

От старого вокзала шли склады и паутина путей и стрелок. Разговоры о том, что нога может застрять в рельсах на стрелке перед поездом, не лишены основания. Рельсы со стрелкой сужались до5 см. а подошва сандалий мягкая, да еще ранты выступали, неловкое движение и вытаскиваешь ногу с трудом. На путях постоянно работали рабочие в грязных оранжевых жилетках и подкручивали гайки. Бала и вибромашина, грозная такая, когда работает, вгоняет мощными лапами свежий гравий под шпалы и рельсы поднимались вместе с ней. Старые костыли, пластины из под рельсов и тормозные колодки, лежали аккуратными стопками. Обязательно подходили и брали весомые колодки на «жим», кто двумя руками, а кто и одной. Пластинки из под рельсов тогда многие использовали в печках, обкладывали топку, но ее хватало года на три, обгорала и коробилась от пламени. У живущих вдоль ж/д. в хозяйстве обязательно была тормозная колодка почти новая. На ней правили гнутые гвозди и рубили проволоку зубилом. Всегда кто-то из пацанов находил что-то интересное или камень или вещь или сплющенную монету. Иногда находили расплющенную проволоку и с умным видом осматривали сплющенное место удивляясь тяжести колес. Вспоминали рассказы, как какого-то пьяного перерезало пополам.

Монеты подкладывать на рельс под приближающийся поезд было излюбленным занятием. Клали и проволоку, и капсюли от патронов. Пока поезд проедет со всем составом, ждали поодаль и следили глазами, чтоб место закладки не потерять. Подбежишь и ищешь, куда отскочил трюльник. После сравнивали у кого как сплющилось. Рабочие гоняли, боялись, что подложим что покрупнее. Говорили, был, кто-то в Мучкапе «глупой», подкладывал тормозные колодки и гайки на рельсах откручивал. Шли дальше мимо последней будки стрелочника. Там было битумное болото и в него частенько сливали какие-то отходы горячего битума, то ли из паровозов, то ли еще откуда-то. По этому болоту в прохладное время можно было ходить, а в жару можно прилипнуть или, хуже того, завязнуть. Обувь там многие теряли и возвращались на суд родителям в одном сандалии. Последним из складов был предназначен для кориандра. Для чего его там сгружали, не знаю, но пряный запах стоял за сто метров. В других складах под зерно противно пахло дустом и мышами. Дохлые крысы попадались около больших вентиляторов в стенах.

Переходить железную дорогу приходилось через пять, шесть путей. Составы стояли иногда по три. Обходить состав по просьбе родителей ни кто не собирался. Искали глазами вагон с переходом, если он за два-три вагона, то шли к нему и перелазили на ту сторону. Иногда только взберешься на площадку, а состав вдруг начинает трогаться. Ритмично нарастающий стук сцепок доходил и до этого вагона, страшновато. Скорей спускались, спрыгивая с верхней ступени уже на той стороне. Парни посмелей задерживались и прокатывались пока медленная скорость, потом спрыгивали и с гордым видом возвращались. Когда переходов близко не было, приходилось, поборов страх, пролезать под вагоном. Это было более рискованное дело, а вдруг тронется поезд, когда будешь под вагоном. Там куча каких-то трубок, железок выступающих и если не достаточно нагнешься, спиной зацепиться можно. Были смельчаки, подлезали под только что тронувшийся состав. Он ведь медленно трогался. Надо было пролезать от переднего колеса по  ходу состава, чтоб успеть за оба рельса перескочить. Времени перелезть на ту сторону хватает с запасом, но вдруг зацепишься или споткнешься… Пассажирские поезда тогда чаще ходили, наблюдать за окнами интересно… Кто-то куда-то едет… Романтика дорог…

Один раз возвращались с Мишкой Репиным, уже в старших классах из школы. Подходим, только тронулся пассажирский на Уварово. Что мне взбрело в голову, не знаю… Сумка с учебниками у меня была полевая офицерская, видавшая виды. Я вдруг решил ее перебросить на ту сторону через крышу идущего поезда. Раскрутил на ремне как спортивный молот, да и швырнул повыше. Пролетев по дуге, она ударилась на середине крыши и покувыркалась дальше… Пока поезд не проехал я ее не смог отследить, упала на той стороне или нет. Внутри что-то сжалось, и куча мыслей пронеслось: сумка, учебники, дневник, тетрадки, уроки, учителя, отец… Поезд наконец-то показал свой хвост. Перебегаем, ищем, нет ее. А она пока кувыркалась, проехала некоторое расстояние вместе с поездом и упала дальше по ходу. Фууу, — сразу отлегло, и геройское настроение тут же взяло верх. А могла ведь и уехать до самой Москвы. Вот бы тогда влетело от всех и в школе и дома. В сторону мельзавода шла тупиковая ветка до самых ворот и дальше внутрь его. Туда реже ходили, — нас гоняли сторожа.

После танцев гурьбой шли на вокзал к 10-ти часовому поезду Балашов — Обловка. Бывало, садились в него, и в тамбурах доезжали до Уварова, а там пересаживались на Московский, и в 12 ночи возвращались обратно на свой вокзал. Это казалось романтичным занятием. А так, просто встречали оба поезда на вокзале и потом уж расходились по домам. Между двумя поездами тусовались в зале ожидания на фанерных креслах. И наблюдали за местной публикой. Кто-то ждал поезда, а кто-то может просто спал на лавках. Перемычки — подлокотники, чтоб не лежать во всю длину на таких скамьях появились позже. Достопримечательностью вокзала была и остается до сих пор водонапорная башня. Около нее в садочке стоял бывший пассажирский вагон переоборудованный под клуб работников ж/д. Иногда по знакомству нам давали ключ и там в уютной обстановке засиживались допоздна. Родители знали, где мы и не волновались особенно. Романтические посиделки, иногда с музыкой были школой общения полов. Игр типа, испорченный телефон было много. Скуки не испытывали. Тёплые летние ночи и мотыльки вокруг одиноких фонарей.

Москва — Ростов. Когда десятый класс подходил к завершению всё чаще стали задавать вопрос, куда пойти учиться? Почему-то уже сидело в сознании, что надо высшее образование получать, хотя не все так же размышляли. Многие просто оставались в родном Мучкапе и где-то находили работу, так у них начиналась трудовая жизнь до службы в Советской Армии. Был у нас один башковитый парень Виктор Коновальцев и был другой парень немного разгильдяй, Вовка Бокренев. Виктор не просто умный парень, а еще и действительно с большой головой, к тому же белобрысый. И у Вовки Бокреня голова была не маленькой и у меня тоже 60 размера шапка. Почему-то мы нашли общий интерес по поводу автодорожного института. Виктор наверно мечтал дорогу проложить в свое село Шапкино, Про Вовку ничего не скажу, а я поехал за компанию. Особого призвания строить дороги я у себя не обнаруживал. Отшумел выпускной вечер и стали собираться. Решили на подготовительных курсах подучиться. Поехали. Москва встречала всех. Мне было у кого жить, — у тети Вали и дяди Саши родного маминого брата. У них и своих сыновей четверо, но приняли как родного. Жили они на Звездном бульваре, недалеко от ВДНХ. На пути до метро стоял кинотеатр Космос. В МАДИ надо было ехать через пол-Москвы, в метро конечно. По Рижской линии ехать до Колцевой, по Кольцевой, — до Таганки и, дальше еще немного по какой-то радиальной, может до станции Аэрофлот. Освоился быстро. Указатели в метро все тебе подсказывают, и думать не надо. Мне нравилось московское метро, особенно первоначальное ускорение, скорость, свист ветра и электродвигателей завораживали. Я мог часами ездить на метро. Несколько раз просто садился на Кольцевую линию и ездил кругами. Но метро метром, а учеба учебой, приехали на подготовительные курсы. Лекции, тетради, сплошная писанина. На дом задавали как в школе. Удивил очень один профессор математики. Его я запомнил на всю жизнь. Не столько его, сколько то, как он нам математику преподавал. Представьте, берет он по мелку в обе руки и говорит: Запишем формулу «фенделя-бенделя», длиной с классную доску. Левой рукой он пишет первую половину формулы, а правой, одновременно, пишет вторую половину формулы… И, когда правая его рука заканчивала эту самую формулу, то левая точно подходила к началу второй половины. При этом он что-то там говорил математическое, а мы всё  это должны были успеть записать. На наши первые возмущения отвечал просто, — успевайте. Как можно было нам, таким простым парням из Мучкапа успеть за двумя руками. Это меня и подкосило. Виктор еще пыжился изо всех сил, догонял на перемене, а мы с Вовкой быстренько так успокоились и предались прелестям московской жизни. Я стал пропускать сначала математику, потом и другие предметы. А Москва преследовала на каждом шагу, то мороженым марки «Пломбир» за двадцать копеек, то кинотеатром, то ВДНХ, то еще чем угодно. На ВДНХ я облазил, чуть ли не все павильоны, даже на могучих быков и свиней-хряков размером с хорошего носорога ходил смотреть. Павильоны Космос и Промышленность особенно нравились. На обратном пути на Звёздном бульваре кинотеатр Космос и все фильмы в нем идущие… Так проучился два месяца, и они пролетели как одна неделя. Пришло время экзамены сдавать. Мы с Вовкой на математике сразу по паре отхватили и, счастливые, продолжили дальнейшее изучение столицы, дожидаясь пока Виктор определится. Виктор отважно продирался от экзамена к экзамену, получая четверки и, кажется, одну тройку тоже получил. По итогам суммы баллов он не прошёл по конкурсу. Наверно это еще обиднее, чем нам с Бокренём. Дождались мы его и, дружненько так, вернулись в родные пенаты. Славно-бесславно закончились наши московские попытки абитуриентов. Кому как, меня Москва тогда покорила, а не я её.

Ростов на Дону в моей жизни следовал в скором времени после возвращения из Москвы. Отец предложил поехать в Ростовский институт сельскохозяйственной техники. Там тоже были курсы уже 4-х месячные. Жил у двоюродной сестрой мамы – тети Лиды. У нее два сына Михаил и Владимир немного старше меня. Чтобы не оставаться в долгу за проживание, днем работал на химзаводе имени Ленина, а вечером шел на курсы. Эти курсы мне тоже чем-то не нравились, но дело не в этом. Мой возраст в декабре перевалил за 18 и скоро пришла повестка в военкомат с датой и местом призыва. До роковой даты 10 мая оставалось немного больше недели и я решил, что должен перед призывом навестить родителей. Так и сделал, съездил на недельку. Отец провожал меня на поезд в Ростов как на войну или как в последний раз будто больше не увидит. Может, в его сознании и на самом деле было такое чувство, потому что он был на войне и дошел до Польши. Там получил два ранения, оба под колени и лечился в госпитале.

Призыв и служба в СА. В военкомате все просто. Нас направили на призывной пункт под Ростовом. Почему-то с группой парней ходили на берег Дона и видели там утопленника, завернутого в брезент. Это был мужчина среднего возраста сильно распухший и синий. Ни кто его не забирал, посмотрели и ушли с неприятным осадком на душе. Почему, что, как такое произошло??? На призывном пункте нас таких призывников было около тысячи. Это выглядело как стадо овец, действительно, мы как неприкаянные, болтались от группы к группе и выслушивали всякие истории про дедовщину. Одни говорили, не оставляйте им хороших, целых вещей, все равно отберут и часы и шмотки. Тогда все и началось. Сначала некоторые парни разрывали штанины снизу на полоски, потом многие стадно копировали и то же рвали. Я поддался и надорвал два шва. Нас пропустили через санприемник, помочили ноги и, кое что другое в хлорном растворе, заставили всю одежду засунуть в мешки и положить на транспортер, по которому эти мешки уезжали в камеру с горячим в 200 градусов паром. Примерно через полчаса — час по другой ленте мешки вернулись назад. Мы их перед этим подписывали. Найдя свой мешок, доставали свою одежду. Вид у нее был таким, что без слез и смеха не взглянешь, будто по ней каток проехал. Один парень засунул свою кожаную меховую, шапку как шапку, а получил после пропарки шапочку размером с кулак. Смеха было на весь оставшийся день. Ее примеряли все подряд и опять хохотали, потом играли ей в футбол. Офицеры «покупатели» выбирали нас по своим, только им известным параметрам и группами уходили на вокзал. Нашей группе предстояло ехать под Одессу. Завезли в сосновый лес, деревья были тросами сведены над дорогой так, что сверху её наверно было не видно. Это была учебка, то есть учебная часть, где нас готовили к службе еще целых полгода. Присягу приняли в первый месяц, но перед этим все штудировали устав. Устав надо было знать как Отче наш. Мне предстояло стать радистом-телеграфистом. Жизнь в армии странная штука, она устроена по своим законам. Требуется полное подчинение командиру, выполнять все команды, ходить только строем, бегать каждое утро по три километра. Дежурить на кухне, стоять на «тумбочке» или в карауле у ангара с продовольствием и еще чем-то. Ежедневные тренировки разборки и сборки автомата, изучение радиорелейной станции, азбуки Морзе и телеграфной клавиатуры. Строевая подготовка ежедневно, по часу и более. «Делай раз» это команда поднять правую  ногу на вытяжку. «Делай два», — опустить резко на асфальт с хлопком подошвы. Но «делай два» не сразу следовало за «делай раз». Все держат ногу на вытяжку, а сержант ходит по рядам и проверяет, кто, как вытянул носочек и не низко ли нога, а если низко, то и пнет по ступне. Много и долго можно рассказывать про армейские деньки, а их было не много ни мало целых 730 и 182 из них пришлись на учебную часть. Несколько эпизодов возможно будут интересными. Армейский ритм всем шел на ползу. Утренние «подъемы» за 45 секунд с построением давали хорошую собранность. Ровно в шесть утра дежурный кричал: «Рота, подъем» и парни с просонку прыгали с верхних ярусов на нижних, а кто-то поворачивался на другой бок и продолжал некоторое время досыпать, потом спрашивал с перепуга: «Куда пойдем?» и все гоготали над ним. Не успели за 45 секунд встать в строй, следовала команда: «Отбой!» и все стремглав бежали «спать». Нет не спать а раздеться за те же 45 секунд и лечь в кровать. И так могло повторяться до тех пор, пока все не успевали вовремя. Бег на 3 километра каждое утро по бетонной дороге со стянутыми вершинами деревьев день ото дня прибавлял выносливости организму и, потом, появлялось ощущение, что ты можешь бежать без остановки сколько угодно долго. Марши в полной боевой готовности на 10 километров были достаточно изнурительны. Не все выдерживали темп и груз автомата, запасных магазинов, противогаза и скатки из шинели через плечо. Цель одна, — добежать полным составом за отведенное время. Если кто выдыхался, те, кто повыносливее, брали его снаряжение, бывало, кого и за руки подхватывали. Стрельбище посещали всего несколько раз. Надо было за 15 секунд пристегнуть магазин, лечь на исходную позицию, сделать несколько одиночных и короткими очередями выстрелов по мишени, при этом переводить дыхание и целиться. Первые месяцы все ходили вечно голодными и, если перепадало дежурить на кухне, то перепадало и покушать немного. Повар всегда оставлял мясо в котлах с борщом кусками величиной с тарелку, и тогда пировали вволю. На кухне много разных секретов, например нарезка масла. Порции незаметно глазу урезались, а в конце накапливалось с полкило. Намажешь кусок хлеба толстым слоем и другим куском прикроешь. Жареная рыба – самый лучший деликатес. А гречка в сравнении с перловкой просто пища богов. Но такие счастливые дежурства выпадали очень редко, чаще стараешься припрятать кусок хлеба в карман и потом заморить червячка. На кухне приходилось пахать как папа Карло, не дай Бог проверяющий обнаружит жирные тарелки. Тарелки должны скрипеть под пальцами, а пол в цехах вымытым до стерильности. Пол мы натирали красным кирпичом с соляркой, потом содой или мылом. Самая лучшая тряпка – полотенце.

В учебную часть кто-то привез медвежонка. Пока он был совсем маленьким, то позволял гладить себя, брать за шиворот, гулял, где хотел. Прошло три месяца, и наш медвежонок превратился в медвежонка размером с крупную собаку. Он позволял себе многое и все ему с лап сходило. К себе уже не подпускал, мог зайти в столовую и там похозяйничать по столам и на кухне. Дело кончилось тем, что его закрыли в клетку, а потом и совсем увезли. Территория учебной части раньше была ракетной частью, но быть таковой ей довелось совсем мало. Как только все отстроили и открыли часть, американцы сообщили по Голосу Америки, что в лесу под городом Балта, недалеко от Одессы открыта новая ракетная часть вооруженных сил СССР. На вооружении стоят такие ракеты, расположенные в шахтах… Пришлось срочно расформировывать часть и переводить в другие места. Половину территории отдали под учебку, а остальную просто законсервировали, но мы туда ходили в свободное время тайком. Там полуподземные ангары с одернованным верхом. Если сверху смотреть, то увидишь зеленый холм, только правильной формы. Шахты видели, но только люками закрыты. Ракет там конечно не было.

Шесть месяцев пролетели быстро, а я стал радиотелеграфистом. Знал в совершенстве азбуку Морзе, записывал на слух с высокой скоростью и так же передавал, печатал вслепую всеми пальцами на телеграфном аппарате. Повезли нас опять во все края Союза Советских Социалистических Республик. Кому куда, а нам в Монголию. Но это мы потом узнали, а ехали в пассажирском поезде через полстраны. Заняли мы все полки в вагоне и спали по 12 часов. Каждое утро нас будили на час раньше, потому что ехали на восток и за сутки проезжали один часовой пояс. Так было шесть дней подряд. На седьмой день проезжали мимо озера Байкал, это грандиозное озеро, подобное морю. Растительность за Байкалом стала редкой и карликовой. После Улан-Удэ повернули на юг, через Сухе-Батор прямо на Монголию. На следующее утро подъезжали к Улан-Батору. От него уже в железной будке с узкими окошками на машине Урал привезли куда-то между сопок в небольшую часть на 100 солдат, где мне предстояло прослужить еще полтора года. Это называлось «точкой» Новая часть не имела границ и оград и только там где дорожки и асфальт, там и часть, а где этого нет, там Монголия. Ходили и в лес и на сопки и вниз по склону. Жили в одной казарме несколько взводов сразу. Было весело, особенно по утрам и вечерам. Как то дежурили мы в офицерской казарме, любопытство брало верх, посмотрели, что в тумбочке. В верхнем ящике пачка морского табака. Курнем? Курнем! Скрутили цигарки и затянулись по два-три раза. До конца дежурства оставалось несколько минут и скоро мы уже стояли на вечерней поверке. Тому парню ничего, а я стою и чувствую, что силы покидают меня и в глазах темнеет. Старшина как раз на против меня оказался, смотрит и спрашивает, тебе плохо? Отвечаю, нормально! Он старшина бывалый, тем кто рядом со мной стоял говорит, отведите его на кровать, пусть отлежится. Немного полежал и все прошло. Вот это табачок попался. Я же не курил. Нам в части давали по 14 пачек сигарет на месяц каждому солдату. Я свою пайку сразу отдавал курильщикам. Нам платили солдатские деньги по три рубля с копейками, хватало на две банки сгущенки. В части был маленький магазинчик. Можно было подкопить деньжат и купить что-то посерьезнее. Я так и сделал, купил себе свитер зеленого цвета, он до сих пор не истрепался и служит мне на даче в прохладное время. Еще через знакомых заказал в Улан-Баторе национальную маску с черепами по уровню лба и она называлась Бог очага. Сейчас она в студии висит. Два раза я был в столице, первый раз в увольнении мы посещали музеи и храмы. Там поклоняются Будде. Внутри храма все интерьеры в шторах из многих слоев и тканей. Дурман от национальных курений заполнял все пространство храма, есть и алтарь, на который приносят цветные ленточки из ткани, потом они развешиваются на стены. Один лама вышел с нами, чтоб сфотографироваться. Тоже факт необычный для меня. Фото есть в армейском альбоме. Второй раз мы ездили лечить зубы, точнее под видом лечить, а сами были в гостях у знакомых офицеров.

В части были взводы разного назначения. В целом мы отслеживали запуски ракет и испытания ядерных бомб в восточном регионе и на всей Земле, только сигналы были слабее. Нам давали указания, когда надо быть внимательнее на службе, например на дни рождения президентов, а главное Мао Цзе-Дуна. Такие испытания приурочивали к этим датам, чтоб порадовать своих правителей. Мне сулили солдатскую карьеру: ефрейтор, младший сержант, сержант, старший сержант. Однако я не оправдал надежды нашего старшины. Как-то в строю плелись в хвосте колонны по пути в столовую, а он нас видел. На построении читал каждому нотации, когда читал мне, я огрызнулся, он сказал, что не быть мне командиром взвода. Так и закончилась моя карьера в звании ефрейтора. Монголия семидесятых – страна, копировавшая политику СССР. В Улан-Баторе строили наши панельные жилые дома и ездили на москвичах и волгах, да еще жили в юртах не только в селе, но и на окраинах города. В центре памятник Улану Батыру – национальному герою. Полтора года в суровых условиях Монголии казались большим сроком и считали дни до дембеля. На 100 дней брились на лысо, это была ритуальная акция. Офицеры запрещали, а солдаты брились. За 100 дней волосы вырастали до нормальной прически, и домой возвращались красавцами. За много дней до дембеля готовились к нему как к самому заветному событию. Непременно надо было оформить фотоальбом, укомплектовать китель всеми воинскими знаками отличия, подобрать новенькую фуражку и вшить клинья в брюки. Еще по местной традиции собирали гирлянду из монет с дырочками на самодельную цепочку, собранную из тонких спиралек. Чемоданы раскрашивали и обклеивали как у интуристов. Я тогда решил опробовать свои силы в рисунке маслом, нарисовал (написал) сюжет из «Ну погоди», волка в трусах с ромашками и папиросой в зубах.

Сто дней пролетели, как и полтора года медленно, но верно и в мае 1974 года сначала поездом до Новосибирска, потом самолетом до Москвы и снова поездом до Мучкапа я вернулся в родительский дом. Когда шел по улице Заводской, сердце усиленно билось, особенно последние сто метров. Открыл калитку и первым, что увидел это новенькую белую «копейку» Жигули ВАЗ 2101. От этого стало еще приятнее.

Отдыхать не пришлось, отец предложил пристроить к сараю гараж, а мы в ответ установили на эту работу короткий срок с предложением поехать на машине на Чёрное море. Деваться некуда, пари заключено. Впряглись в работу и построили в срок. Потом собрались со Славой и мамой и покатили по дорогам к самому Черному морю. Через Ростов на Дону, Краснодар, Новороссийск. Были приключения на пути, но не серьезные. Вернулись благополучно, преодолев почти три тысячи километров. Машина вела себя отлично.

Трудно сказать, где кончается детство, а где начинается взрослая жизнь. Мне кажется, что служба в армии с 18 до 20 лет под полным контролем офицеров и уставных отношений ко взрослой жизни мало относится только по тому, что самостоятельно принимать решения там приходилось не часто, в основном, во взаимоотношениях со старослужащими, где иногда надо было постоять за себя или поддаться подчинению. В нашей части дедовщина не процветала, традиционно они просто меньше ходили в наряды и на дежурства чем молодые. Эта традиция была для всех солдат ожидаемым периодом последних шести месяцев. Вот и получается, что самостоятельная, а значит, взрослая жизнь начинается после службы.

Тем летом к отцу приезжал и гостил его друг из Тольятти, Станислав Баранов. Он меня и увлек этим городом автомобилей, строек, молодежи и красивых девчонок. Говорит, поедем со мной, будешь на автозаводе работать.  В июле 1974 года я покинул родной Мучкап и оказался в чужом Автограде. Наверно с этого момента началась моя самостоятельная жизнь.

Еще много наших детских игр не описано, так что допишу еще.

Закончил 10.08.2011 года.

 

Один комментарий на “Детство”

  • Если взять любое зло и поскрести, то можно обнаружить добро, с которого все когда-то и началось.

Циклы Жизни
КОБ иПутин
Роды в воде
Тайна Луны
Селестинские пророчества
Высший разум
Леонов
Порфирий
Янь, Инь, Хрень.
Город будущего

Подпишитесь на обновления, получайте новые статьи на почту:

Ноябрь 2018
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
« Окт    
 1234
567891011
12131415161718
19202122232425
2627282930  
С миру по нитке
Пожертвовать
toodoo
Рекомендую
SPRINTHOST.RU: быстрый и надежный хостинг!